Протесты 20-х: новое время для всех

Рейтинг 4.21 (15 Голоса)

Январские протесты показали всем, что вместе с календарным десятилетием начался новый цикл российской политики. Исследователь Олег Журавлев из «Лаборатории публичной социологии» размышляет о том, в чем смысл перемен и куда они могут привести.


Раз в год мы с моей старой подругой Вероникой, исследовательницей, которая давно не живет в России, идем тусить. Обычно – в одной из европейских столиц, где она живет и работает. Я заезжаю туда после какого-нибудь научного мероприятия в Европе, чтобы увидеть Вику. В этом году мы встретились в Москве и пошли на митинг. Потусить мы тоже успели. За день до акции мы пошли в московское бандитское кафе, куда я люблю водить близких друзей. На выходе у гардероба с Викой «зацепилась языком» хамоватая женщина. Между ними завязалась перепалка, на пике которой женщина достала ксиву ФСБ, думая нас впечатлить, но Вероника, к удивлению женщины, не впечатлилась. Завсегдатай бандитского кафе из ФСБ обиделась, пообещала найти нас и убить и спешно ретировалась. И тут нас подозвал к себе охранник заведения. Он достал из куртки бутылку водки «Русский стандарт», разлил по стаканчикам и сказал: «А я тоже из ФСБ! Давайте выпьем, небось на митинг завтра идете?».


На акции мы с Викой успели постоять в толпе, слушая, о чем говорят люди, и побегать от ОМОНа. Митинг впечатлил нас обоих, а еще – заставил меня задуматься о том, что он значит для российской политики, и что будет дальше.


Манифестация 23 числа предъявила нам новую конфигурацию политики, в которой установились новые отношения между протестным движением, обществом и государством.


Пространство: государство, общество, протест


10 лет назад протестное движение, общество и государство существовали в замкнутых параллельных мирах. Они как будто присматривались друг к другу на расстоянии.


23 января было легко почувствовать, что протест разомкнулся – и хлынул в общество.


На «Болотном» этапе митинги представляли собой автономный, суверенный мир по отношению к общественной жизни. Мир со своим стилем, смыслами, эстетикой, которые для внешнего наблюдателя были непонятны. Болотная площадь или оппозиционные интернет-сообщества являлись особыми зонами, внутри которых люди понимали друг друга без слов, благодаря самому опыту совместного действия и бытия. Вместе с тем, со стороны, особенно для людей, скептически настроенных в отношении протеста и оппозиции, эти пространства выглядели непонятно. Именно поэтому, как только властям стал ясен предельный масштаб акций – 200 тысяч на Болотной – им удалось маргинализировать замкнутый на себя протест в глазах «большинства». Кремль налепил на загадочный для нестоличных масс протест бирку чуждого этим массам «креативного класса».


23 января часть этих масс вышла на протест в регионах. В целом же протест и общество переплелись – и наша история с Вероникой это подтверждает: приватная жизнь все чаще неизбежно наталкивается на политику.


Политика наконец-то проникает в повседневность далеко за пределами столичных протестных площадей и оппозиционных интернет-сообществ.


К сожалению, механизмом усиливающим это взаимное проникновение, выступает политическое насилие, реальное или возможное. На акции 23-го числа я вспомнил о том, что писал об этом ощущении политизации повседневной жизни в недавнем посте: «По-настоящему сильнодействующую политизацию […] я испытал два раза. Каждый раз это было связано с тревогой, насилием и ощущением того, что ты не можешь избежать вовлечения в процесс, который направляют силы, превосходящие тебя многократно. Но также, и это главное – с ощущением нешуточного столкновения повседневной и не повседневной жизни». Гнетущая атмосфера тревоги и страха, смешивающая личные и политические эмоции – мощнейший инструмент политизации.


Новые отношения взаимосвязи установились не только между обществом и протестным движением. Они также установились между протестующими и государством. 10 лет назад «Болотное» движение противопоставляло себя государству как несоизмеримое ему: мир «честных граждан» провозглашал этическую дистанцию и моральное превосходство над миром «жуликов и воров». Популярные лозунги движения за честные выборы гласили: «мы здесь! Мы существуем! Вы видите нас? Мы здесь власть!» Протестующие публично утверждали собственное существование в качестве особого сообщества, отличного от людей из элиты. Теперь же между протестным движением и властью установилось новое отношение, а именно – соотношение сил. Политологи, например, Илья Матвеев и Владимир Гельман, справедливо написали о том, что 23-го января полиции в регионах было явно недостаточно для разгона протестов. Само это наблюдение указывает на то, что противостояние протестующих и государства из качественного превратилось в количественное.


Силы протестующих и силы государства стали соизмеримы, их сравнивают, и еще непонятно, кто кого.


Таким образом, если раньше отношения между протестующей улицей и властью описывались формулой «мы не такие, как вы», теперь они описываются формулой «кто кого победит?»


Наконец, отношения между обществом, протестом и государством приобрели классовый оттенок, то есть политический конфликт приобрел социальное содержание. Социологи справедливо писали, что «Болотные» и пост-болотные протесты не были протестом какого-то класса, что утверждение о «бунте среднего класса» – это миф. Выступления десятилетней давности были бесклассовыми не только объективно, но и субъективно. В своих исследованиях мы неоднократно отмечали, что «болотники» не хотели включать в публичную повестку социальные требования, так как считали, что они разрушат моральное единство протеста.


Начиная с 2017 года протестная политика становится более лево-популистской.


Впрочем, даже сейчас манифестанты не спешат формулировать конкретные социальные и тем более классовые требования. И все же нынешний протест приобрел отчетливое классовое настроение. Точнее, он обрел силу классовой ненависти. Было видно, что злость, направленная на силовиков, разгонявших протест, и злость по поводу яхт и дворцов элиты во главе с Путиным слились в одну эмоцию, эмоцию классовой неприязни непривилегированных людей по отношению к элите.


Время: стратегическая перспектива


Нынешний протест не только создает единое пространство общественно-политической борьбы, но запускает новое историческое время. Акция 23 числа показала: цель Алексея Навального была достигнута, его стратегия оказалась действенной. Навальный, возвращаясь в Россию, очевидно, хотел спровоцировать политический кризис, ему это удалось. Удалось – отчасти потому, что он сумел загнать власть в угол: что бы ни делала власть, в глазах многих она выглядит именно так, как хочет оппозиция. По телевизору говорят, что Москва захвачена бандитами и впору вводить чрезвычайное положение? Прекрасно: власть признает, что протесты беспрецедентно масштабны. Силовики жестко разгоняют протест? Власть боится Навального! Силовики не трогают протестующих? Власть вынуждена считаться с оппозицией! Путин отказывается назвать собственников дворца? Значит, Навальный прав, и дворец принадлежит ему! Российское телевидение заявило, что дворец – это отель? Навальный отобрал у Путина дворец! Эта зависимость смысла действий власти от стратегии Навального запускает политическое противостояние, в котором власть, хочет она того или нет, играет с лидером оппозиции на равных.


Таким образом, протест приобрел стратегическое измерение, а вместе с ним – стратегическую временную перспективу.


Время «болотного» протеста было временем событийным – «здесь и сейчас». Митинги за честные выборы как будто бы выпадали из общего течения жизни – это было праздничное, карнавальное время уникального и неповторимого события. Стратегия Навального, напротив, синхронизировала время протеста и время, в котором живут люди за пределами протеста. Новая политическая борьба, темп которой задан стратегическими ходами и контр-ходами власти и оппозиции, устремлена в будущее, она ведется ради грядущих социальных перемен, пусть даже сегодня и не ясно, какими именно они будут. Этот же – более долгосрочный – временной горизонт появился и у рядовых протестующих. Некоторые наблюдатели утверждают, что сегодняшние митингующие не верят в перемены, а выходят на улицы просто потому что «накипело». Это верно лишь отчасти. В своей заметке об акции 23 числа в Самаре социолог Владимир Звоновский цитирует интервью с манифестантами:


«Может быть не завтра, может быть не послезавтра, может быть, придется провести еще не один митинг, может быть, два, может быть, десять, может быть, сто, но к чему-нибудь это обязательно приведет».


«Ситуация изменится спустя время, если каждый из нас перестанет бояться и будет отстаивать свои права именно сейчас».


Нынешние протесты, связав «именно сейчас» со «спустя время», запустили историческое время, которое захватывает протестное движение, общество и государство и встраивает темпы их жизни в единый временной горизонт. Но что на горизонте и что за этим горизонтом?


Куда движется протестное движение?


Стратегическая игра, разворачивающаяся в противодействии власти и оппозиции, стала борьбой двух людей: Путина и Навального. Одна из стратегических целей Навального – встать вровень с Путиным в публичной сфере. Задача Путина, в свою очередь – маргинализовать Навального, правда, любые попытки сделать это приводят к обратному результату. Сегодняшние события обещают нам долгую, затяжную борьбу двух политиков. К чему она может привести?


Многие считают, что, будучи популистским политиком, то есть политиком, обличающим элиты от имени «народа», Навальный объединяет всех угнетенных россиян, вне зависимости от идеологических взглядов и социальных интересов.


Действительно, Навальный и Путин предлагают обществу самих себя, в то время как их программы выступают второстепенным, подчиненным элементом по отношению к борьбе лидеров.


Навальный – символ протеста, а не его вождь.


Как заметил один из респондентов социолога Звоновского, которого я цитировал выше: «Навальный – не замена Путину, но другой альтернативы нет». Эта цитата хорошо иллюстрируют двойственность позиции Навального: как единственного и безусловного лидера и как, в то же время, лидера символического, а не программного.


Ставшее очевидным 23-го числа количественное и социальное расширение протеста, который пополнился огромным количеством новых людей, в том числе из социальных низов, подчеркивает эту двойственность. С одной стороны, теперь все недовольные путинским режимом, в том числе бедные и непривилегированные, разочарованные пенсионной реформой, падением уровня жизни и деградацией системы здравоохранения, будут стекаться под знамя Навального. С другой стороны, они же будут пополнять критическую массу тех, кто выходит на улицу не ради него самого, а ради социальных перемен.


Может ли Навальный в этой ситуации быть представителем всех, всего народа? Многие уверены, что да. Известный публицист Дмитрий Травин пишет: «Уличные акции за Навального сегодня почти не связаны с его политикой. Народ выходит потому, что вместо открытого обсуждения разоблачительных материалов самого популярного в России просветителя, происходит «закрытие» этого человека в кутузке. В эти дни Навальный – лишь орудие нашей общей борьбы за свободу вне зависимости от того, какую программу он предложит на далеких президентских выборах, которые, возможно, не состоятся». Я думаю, что такой взгляд на политику означает равнодушие к тому самому политическому будущему, горизонт которого открывается сегодня в борьбе власти и оппозиции.  


Многие революции и восстания последних лет  во всем мире, включая постсоветское пространство, также называют популистскими, то есть такими, где политический конфликт выглядит как противостояние «народа» и «власти» вне четко заданных классовых и идеологических координат. Опыт разочарования в результатах  этих революций говорит нам о том, что


борьбы за все хорошее против всего плохого, как и просто борьбы «за свободу», не бывает.


Рано или поздно революция становится ресурсом новой социально-экономической политики, а она ведется в интересах тех или иных социальных групп. Часто – вовсе не тех, чьи представители боролись за победу революции на улицах. И дело не только в том, снимут ли с Навального судимость, станет ли он президентом или премьер-министром. Дело в том, что революцию легко украсть у общества, которое не знает, чего хочет.


Политика должна формировать представление о своих интересах, представительство этих интересов, а не быть только лишь театральным представлением, в котором отрицательный и положительный герои сражаются за власть.


Когда в обществе развивается борьба разных социальных групп за свои интересы, когда эта борьба представлена в структуре политических партий и общественных движений и окружена дискуссиями о том, какие обществу нужны реформы, популизм становится способом обострить эту борьбу, объединив разные непривилегированные группы в «народ» и соединив разные требования в единую повестку.


Совсем недавно мы видели пример того, как демократические лидеры в условиях олигархизации партийных систем могут воплощать и даже подменять собой политические партии и политические идеи. Берни Сандерс и Джереми Корбин вернули в публичную сферу США и Британии социал-демократическую партийную политику. Правда, в условиях деградации демократической и лейбористской партий, они сами стали людьми-партиями, бросившими вызов господству неолиберализма и неоконсерватизма. Но если социальные конфликты в обществе подавлены и не представлены в политике, если нет традиции острой политической дискуссии по вопросу будущего страны и конкретных реформ, тогда и власть, и оппозиция борются между собой за право говорить от имени «народа», не предлагая проекта будущего.


Эта борьба на истощение может длиться долго. Но если она не ведет к ясному пониманию того, за что конкретно она, собственно, ведется, за какую программу и за какое будущее, она может закончиться сменой одних людей в высоких кабинетах на других, ничего по сути не изменив ни в политике, ни в экономике, ни в культуре.


Я надеюсь, что Навальный, который по разным причинам оказался сегодня единственным лидером оппозиции, станет одним из тех, кто завершит героическую битву народа и власти, и тех, кто начнет дискуссию о нашем общем политическом будущем. В этой дискуссии должны участвовать разные социальные группы и их политические представители. 


Основной тезис моего текста состоит в следующем. В отличие от ситуации десятилетней давности, когда общество, протестное движение и государство существовали в параллельных мирах и разных темпоральностях, сегодня их затягивает водоворотом событий и стратегических ходов в единое, пусть и неоднородное, политическое пространство и историческое время.


Самые разные политические силы, включая левых, к которым я отношу себя, должны действовать изнутри этого процесса, поддерживая ширящийся демократический фронт. 


При этом стоит препятствовать ситуации, в которой Путин и его режим берут в заложники Навального, Навальный и его команда берут в заложники Путина, а слабо организованное общество оказывается заложником их битвы, в которой уже сейчас так много непонятного и тайного, что ее итог может быть непредсказуемым и неконтролируемым для общественных групп.


К счастью, нынешняя ситуация дает нам шанс на настоящую политику. Социолог Пьер Бурдье писал: «Всеобщий политический кризис – это открытое время, когда любое будущее кажется возможным и в силу этого отчасти таковым и является». Дискуссии о политических программах, дебаты о конкретных реформах и демократические лидеры, представляющие разные социальные группы и разные политические идеи – залог нашего общего будущего.   


Фото – Bestalex CC BY-SA 4.0 

поделиться

КОММЕНТировать

последние посты

«Пришло время быть левее и агрессивнее»

«Пришло время быть левее и агрессивнее»

Оставить отзыв
Анализ и самокритика от немецких левых после прошедших выборов
Читать далее
«Иван Денисович»: разносторонность советского

«Иван Денисович»: разносторонность советского

Оставить отзыв
Новый фильм Глеба Панфилова стоит посмотреть
Читать далее
Кто хочет убрать Салавата Юлаева

Кто хочет убрать Салавата Юлаева

Оставить отзыв
В Башкортостане назревает очередной конфликт
Читать далее
«Заново» на Youtube!

«Заново» на Youtube!

Оставить отзыв
Мы открываем видеоблог «Политика Заново» - встречайте первый выпуск
Читать далее