Ингушетия: репрессии, до которых никому нет дела

Рейтинг 4.67 (3 Голоса)

В октябре 2018 года в столице Ингушетии Магасе началась многотысячная акция против установления новой административной границы между Ингушетией и Чечней. По договору, подписанному главой республики Юнус-Беком Евкуровым и Рамзаном Кадыровым, в результате обмена территориями Чечня получила в 25 раз больше земли, чем Ингушетия. Протесты привели к столкновениям с полицией и спецназом, к репрессиям и судебным процессам. О том, как развивается конфликт два с половиной года спустя, – Елизавета Александрова-Зорина.


В тени Чечни 


Ингушетия почти исчезла из информационной повестки, и мало кто помнит, что там вообще произошло. Медийное пространство не вмещает в себя больше одного события: Шиес, Москва, Хабаровск, Беларусь, «Новое Величие», «Сеть» – когда на слуху одно, про остальные не вспоминают. К тому же трудно следить за делом, в котором практически ничего не происходит.


Во многом так было задумано теми, кто стоит за процессом: затянуть, измотать и наскучить. Полтора года один за другим шли суды над участниками митинга, которые получали небольшие сроки, не тянувшие на медийную сенсацию, а семь человек, объявленные лидерами протеста, просто сидели в СИЗО, получали посылки и писали письма. Восьмой был в бегах. Журналистам тут не из чего было делать репортаж. Полтора года, выброшенные из жизни, не тянут на новость. А к тому моменту, когда в ноябре 2020-го наконец-то начался главный суд, об Ингушетии забыли окончательно.

Да, есть публикации в специализированных СМИ вроде «ОВД.инфо» и «Медиазона», есть статьи Ильи Азара в «Новой», но всё это неравнозначно тому, что происходит.


Надо признать, что об ингушских протестах и репрессиях почти не пишут ещё и потому, что в России они мало кому интересны. Всем гораздо интереснее то, что происходит в соседних странах, Польше или Беларуси. «Они другие», «мне неинтересны их кавказские разборки», «это спор чеченцев и ингушей», «к нам это не имеет никакого отношения». Большинство россиян вообще знает об Ингушетии не больше, чем «это где-то там, где Чечня». И протесты, начавшиеся из-за передачи части ингушских земель Чечне, воспринимаются как что-то вроде ссоры Калужской области с Тульской.


Интересно, что и правозащитники, работающие с Северным Кавказом, не стремятся заступаться за ингушей. Для многих из них Ингушетия всегда воспринималась как безопасное место рядом с опасной Чечнёй.


Понятно, что на фоне дикаря и убийцы Кадырова российский генерал Евкуров выглядит вполне сносно. Особенно если не вникать в детали.


После протестов и последовавших за ними репрессий ситуация всё же сильно изменилась. Но многие до сих пор готовы защищать Евкурова. Светлана Ганнушкина на «Днях России» в Стокгольме прямо со сцены заявила: «И чего они добились? Убрали Евкурова? Ну придёт новый, такой же. С Евкуровым хотя бы можно было договориться».


Это она про Евкурова, который под запись сказал секретарю Совбеза Ахмеду Дзейтову: «Самым жёстким образом их надо наказать. Но особенно организаторов митинга. Я буду обращаться во все инстанции, добиваться уголовного преследования организаторов митинга. Их просто надо взять и сажать в тюрьмы. Разберитесь с этим очень жёстко, проработайте. И каждого держать на контроле. Мы должны утром и вечером выслушивать, что по ним делают органы правопорядка, добиваться того, чтобы, как минимум, административные, как максимум, уголовные дела были возбуждены против организаторов. Да, по молодёжи, кто сопротивлялся, по ним будут дела. Чтобы другим неповадно было».


А на слитой в сеть аудиозаписи Евкуров говорит по-ингушски (его голос абсолютно узнаваем): «Кто работает, будет работать. А всё остальное разговоры. Но я знаю одно.


Если бы у меня была возможность, как у Рамзана, клянусь Аллахом, я тебе говорю, 5-10 тысяч уничтожил бы.


А остальных заставил работать. Но у меня нет таких возможностей». Какой хороший друг у наших правозащитников: хотел бы уничтожить несколько тысяч человек, да не может.

Любопытно, что корреспондент «Новой газеты» Ольга Боброва, автор довольно комплиментарной статьи о Евкурове, вышедшей после его отставки, опубликовала «контр-текст» к ингушскому репортажу Ильи Азара, в котором обвинила коллегу в том, что тот не всегда оставался в рамках профессиональной журналистики. Статьи вышли одновременно. Я не припомню, чтобы какая-либо редакция публиковала материал, который призван обесценить другой, опубликованный в этой же газете. Такое чувство, что некоторые журналисты и правозащитники больше переживают о том, что им теперь будет трудно работать в этой части Северного Кавказа, чем о людях, сидящих за решёткой по сфабрикованному делу.


Европейские издания, много писавшие о протестах в Москве, Хабаровске или Минске, тоже молчат.


Во-первых, на Западе до сих пор сложно объяснить, что Россия – многонациональная, многоконфессиональная страна и живут в ней не только этнические русские.


Половина статьи об ингушских протестах должна быть посвящена географии и истории, так что читатели, которым нужен только экшн, заснут на втором абзаце. Во-вторых, России отводится не так много места в информационном пространстве, уж точно не столько, сколько представляется нам в России. Путин, Навальный и, может, Кадыров – большим европейцев не заинтересуешь.



Стулья и пулеметы 


Между тем ингушское дело – беспрецедентное по масштабам. Особенно если учитывать численность ингушей и размеры республики. Сотни активистов подверглись обыскам, допросам, задержаниям и штрафам. Некоторые были вынуждены бежать из Росиии. Например, Магомед Муцольгов, на котором держалась вся правозащитная деятельность в республике, и главный редактор независимого издания «Фортанга» Изабелла Евлоева, уехавшая после угроз в адрес её детей. 44 человека были привлечены к уголовной ответственности, в основном – за беспорядки и насилие в адрес сотрудников правоохранительных органов. Большинство уже отсидели своё и вышли.


Я видела, как встречают тех, кто освободился. Как героев. Машины съехались на границу с Осетией, мужчины вышли из машин, громко играл гимн: «Аллах, дай силы Ингушетии, дай силы, чтобы отомстить». Среди встречающих были и те, кто вышел ещё раньше.


– За что сидел? – спросила я парня, который был осуждён одним из первых.


– Бросил стулом в гвардейца.


– Ну хоть попал?


– А как же, попал, конечно. А то обидно было бы сидеть.


Во время разгона митинга протестующие кидали в росгвардейцев стулья и камни. Звучит, может, и жёстче, чем пластиковый стаканчик и моральные страдания московских ОМОНовцев. Но в Ингушетии вообще всё жёстче. Вооружённые до зубов силовики и военные машины там повсюду, у полицейских карт-бланш на любое насилие. Одна маленькая история хорошо иллюстрирует ситуацию: позапрошлым летом пьяные силовики обронили по дороге из Яндаре в Гази-Юрт пулемёт. И не один, а с боеприпасами. «При неизвестных обстоятельствах», стыдливо было сказано в новостях.


Это в Москве у них автозаки и дубинки, в Ингушетии –пулемёты. На этом фоне брошенный стул – не такое уж большое дело. 

Более того, полтора года с начала первых арестов силовики ни на день не сбавляли обороты, проводили постоянные обыски и аресты, подшивали к ингушскому делу всё новых и новых участников. Например, активистов группы «Неотложка», которые занимались сбором средств и отправкой продуктов политзаключённым. Когда я приехала в Ингушетию делать фильм о «Неотложке», меня и нескольких активистов даже вызвали в ЦПЭ, Центр по противодействию экстремизму.


Потому что в экстремизм здесь записывается всё, что неугодно властям, местным или федеральным.


После нескольких допросов одна из активисток, Аза Халухаева, занимавшаяся таким экстремистским делом, как покупка продуктов для заключённых, тоже была вынуждена уехать из республики. Вообще ЦПЭ – это довольно мрачное заведение за высоким серым забором на окраине Магаса, знаменитое своими пытками. Несколько лет назад бывший начальник ЦПЭ Тимур Хамхоев с подчинёнными был осуждён по делу о пытках, хотя, конечно, до смерти пытали людей и до него, и после. Кстати, лидерам ингушского протеста грозит больше, чем получил Хамхоев.


В «ингушском деле» есть и свой Иван Голунов – корреспондент «Фортанги» Рашид Майсигов. Во время обыска ему подбросили наркотики и агитационные листовки за присоединение к Грузии. Майсигов не был отчаянным оппозиционером и активистом, он просто выполнял свою работу и писал репортажи о протестах. Но главный редактор «Фортанги» успела уехать за границу, а «ингушскому делу» требовался показательный процесс над журналистом. Несмотря на то, что против молодого журналиста применялись даже пытки, никакой профессиональной солидарности, пикетов «Я/Мы Рашид Майсигов», первых полос с его фамилией, открытых писем и возмущённых постов о попранной свободе слова так и не появилось.


Не голубоглазый блондин, а лицо кавказской национальности, из дальней провинции, без полезных знакомств и связей, бедный, как и все провинциальные журналисты.


Ради такого наши столичные профессионалы с прекрасными лицами, которые столько слов сказали о недопустимости сфабрикованных дел против журналистов, не оторвут, конечно, свои задницы от мягких диванов. На новость о том, что Майсигова приговорили к трём годам в колонии общего режима, никто из них тоже не отозвался.


Репрессиям подвергся также Совет тейпов ингушского народа, общественное движение, в которое вошли старейшины самых влиятельных родов.


Совет старейшин во многом помогал бороться с ваххабизмом и экстремизмом. И делал это намного эффективнее, чем «пыточная» в ЦПЭ.


Но Совет тейпов активно участвовал в митингах, и Минюст приостановил его деятельность. Председатель Совета тейпов Малсаг Ужахов арестован и находится в СИЗО, а исполняющего обязанности главы Совета тейпов Мурада Даскиева несколько раз допрашивали. Кстати, Даскиев одним из первых в России был осуждён по статье за распространение фейковых новостей – за утверждение о том, что в планах Кадырова со временем присоединить Ингушетию.

В жертвы «ингушского дела» я записываю и 33-летнего Муслима Хашагульгова. Он был юристом и гражданским активистом, оказывал бесплатную юридическую помощь нуждающимся. И дружил с одним из лидеров протеста Багаудином Хаутиевым, который сейчас находится в СИЗО и проходит по главному делу. Хашагульгов погиб во время контртеррористической операции, проходившей в Назрани в здании торгового центра «Ковчег». В «Ковчеге» тогда находился офис Совета тейпов и самого Багаудина Хаутиева, а Муслим снимал там офис и подрабатывал в охранной службе.


В декабре 2018-го, сразу после первых, осенних протестных митингов, силовики провели в «Ковчеге» спецоперацию и объявили об уничтожении террористов. В новостях написали: «“Активист" Хашагульгов в светлое время суток совмещал должность охранника ТЦ «Ковчег» с работой на информационном портале «Магас-Лайф» и в Ассоциации юристов Республики Ингушетия, а в вечернее время, как оказалось, вместе с пособником перемещался по республике с оружием и боевыми гранатами».


Правда, даже Евкурову пришлось признать, что Хашагульгов был убит «по ошибке». Артаган Ханиев, погибший вместе с ним, был сиротой, из бедной семьи, и за него некому было заступиться. Поэтому его как записали в террористы без всяких доказательств, так в террористах и оставили. Власти пообещали разобраться в убийстве Муслима Хашагульгова и наказать виновных, но этого, конечно же, не случилось.


Убийство Хашагульгова могло быть попыткой объявить протестующих террористами и ввести КТО на территории всей республики, либо просто запугать. 


Контртеррористические операции на Северном Кавказе вообще редко проводятся против экстремистов или членов какого-нибудь ИГИЛ [организация, запрещенная на территории РФ].


Чаще всего это постановка вроде «дела братьев Гасангусейновых», для отвлечения внимания, мести, запугивания или зарабатывания «боевых». Во время КТО силовики пленных не берут, так что выяснить правду невозможно. Но всем убитым подкидывают оружие, чтобы обосновать жестокость.


Оружие подбросили даже 6-летнему Рахиму Амриеву, которого случайно застрелили во время КТО в 2007 году.


Силовики, в основном прикомандированные из других регионов, приезжают на спецоперации в масках, а вся информация о КТО засекречена. Никто из них никогда не предстанет перед судом, ни за убийство Муслима Хашагульгова, ни за убийство 6-летнего Рахима Амриева, ни за многие другие убийства.


Убийства здесь запросто сходят с рук. А вот участие в мирном протесте – нет.


Семь мужчин и одна девушка


В ноябре 2020-го в Ессентуках начался главный суд «ингушского «болотного дела». На скамье подсудимых – семеро человек.

Барах Чемурзиев


Общественный деятель Барах Чемурзиев, возглавлявший общественное движение «Опора Ингушетии» и, в том числе, занимавшийся расследованием коррупционных схем и бюджетных хищений команды Евкурова.

Муса Мальсагов


Председатель ингушского отделения «Красного креста» Муса Мальсагов, 30 лет жизни посвятивший благотворительности.


Председатель Совета тейпов ингушского народа 68-летний Малсаг Ужахов и член Совета тейпов ингушского народа, известный религиозный деятель 66-летний Ахмед Барахоев. В СИЗО у обоих старейшин начались серьёзные проблемы со здоровьем, а Барахоев не верит, что доживёт до освобождения.

Ахмед Барахоев 


Багаудин Хаутиев, общественный деятель, глава Совета молодежных организаций Ингушетии и главный редактор молодежной газеты «The Ingush Times». Отец четверых детей.


Зарифа Саутиева, историк, заведующая музейным отделом комплекса «Мемориал», посвящённого депортации ингушей в Казахстан.


Все шестеро находятся в СИЗО с апреля 2019 года.


Журналист и активист Исмаил Нальгиев поначалу выходил с одиночными пикетами в поддержку арестованных, но в мае 2019 и сам пополнил их число. Он был депортирован в Россию из Беларуси.


Бывший министр МВД Ахмед Погоров, который тоже должен быть на скамье подсудимых, до сих пор находится в федеральном розыске и скрывается, предположительно, где-то на Кавказе.


В доме его 94-летнего отца периодически проводятся обыски, все соседние улицы окружает военная техника, семью выгоняют на улицу и держат там несколько часов, невзирая на погоду.


Вряд ли ФСБ рассчитывает поймать Погорова в домашних тапочках в кресле перед телевизором, скорее, просто давит на него психологически, мучая пожилого отца и других членов семьи.


Поначалу лидеров протеста обвиняли в «организации применения опасного для здоровья насилия против представителя власти». Но вскоре обвинение переписали. Теперь, по версии следствия, Ужахов, Барахоев и Мальсагов, объединенные «политической враждой» к Юнус-Беку Евкурову, создали экстремистское сообщество «Ингушский комитет национального единства» (ч. 1 ст. 282.1 УК РФ, до 10 лет лишения свободы). А Чемурзиев, Погоров, Хаутиев, Нальгиев и Саутиева позже к этому экстремистскому сообществу присоединились (ч. 2 ст. 282.1 УК РФ, до 6 лет лишения свободы). «Мемориал» считает дело незаконным, необоснованным и политически мотивированным.

Я поговорила с одним из адвокатов обвиняемых, Андреем Сабининым из международной правозащитной группы «Агора».


– Как долго может продолжаться суд?


– Предсказуемость длительности судебного процесса всегда сложна, особенно в деле, которое искусственно раздуто и придумано без какой-либо фантазии. В деле «ингушской семерки» 125 томов бессмысленной и плохо сшитой бумаги, которую прокуроры достаточно быстро исследуют в заседаниях, но много свидетелей. Им всем ехать в суд за 200 км, сейчас эпидемия, и не факт, что это будет быстро. Судебные заседания два раза в неделю, оптимистичный прогноз – 3-4 месяца, если не будет срывов. С учетом апелляции – лето 2021 года, наверно, не раньше.


– Какая стратегия защиты у адвокатов?


– Стратегия одна, скорее, это позиция. Непризнание вины подзащитными её и формирует. В деле нет доказательств организации насилия в отношении представителей власти, наоборот – лишь свидетельства попыток удержать протест в мирном русле. Конструкция, которую соорудил Следственный комитет, ущербна изначально.


Столкновения с силовиками произошли 27 марта 2019 г. из-за их же (силовиков) провокации. Не было бы «оттеснения» граждан, не было бы и ответа.


Фактически те конфликты, в результате которых силовики «испытали физическую боль и претерпели моральный вред», ни что иное, как множественность эксцессов исполнителей со стороны участников митинга.


Люди защищались, горячились, ответили силой на силу. Никакого согласованного варианта «насилия» нет и не было, а квалификация деяний семерки в корне ошибочна. Невозможно организовать коллективное насилие, призывая к его недопущению и прекращению, кроме того, уже состоялось почти 30 приговоров, участники признаны виновными в причинении вреда здоровью, не опасного для жизни. Наших же упорно пытаются осудить за квалифицированный состав – за организацию причинения насилия, опасного для жизни и здоровья.


Обвинения в организации экстремистского сообщества и участии в нем появились, на мой взгляд, «вдогонку», факультативно. В Следственном комитете листали Уголовный кодекс и искали дополнительные статьи, по которым можно было обвинить, чтобы совсем уж наверняка. Нашли экстремизм. Поэтому, стратегия – доказывание в процессе через доказательства обвинения отсутствия составов преступлений, потому что эти доказательства само обвинение и разрушают. Вопрос в другом – как эти доказательства оценит суд.


– Чего ожидать от суда? Понимаю, что ещё рано об этом говорить, но какой срок может попросить прокурор?


– От суда всегда ждут справедливости. В нашем понимании это оправдательный приговор, и суд никак не связан теми судебными решениями, которые уже состоялись (прокуроры как раз думают, что суд ими связан). Но реалии такие, что российские суды выносят или обвинительные или «сбалансированные» приговоры, это такое ноу-хау после московских событий 2019 г. Сколько может попросить прокурор – это гадание на кофейной гуще, надеюсь, что прокурор (прокуроры), вникнув в дело, еще и откажутся от части обвинений.


– С чем, по-вашему, связана такая жестокость в отношении ингушей? Полтора года в изоляторе до суда, серьезная статья, скорее всего, серьезные сроки – это месть местных элит и Евкурова или Кремль хочет сделать из этого показательный процесс?


– «Показательная жестокость» – это такая российская правоохранительная инерция, ее каток ломает кости всем без исключения, без всякой оглядки на человечность и целесообразность. Этот сценарий разыгран в «болотном деле», «московском деле» прошлого года, ингушском, а сейчас реализован в осетинском. И спектакли проходят только с заменой действующих лиц.


Пресечь мирный протест, спровоцировать и превратить его в беспорядки, закрыть всех в изоляторы, разрушить семейные связи, выключить надолго из общественной жизни.


Поэтому Кремль тут, скорее, путеводная звезда для правоохранителей, они чувствуют и понимают, что надо жестко, этим путем и идут. А суды подстраиваются, мимикрируют под конъюнктуру. Например, на прошедших и идущих сейчас процессах над ингушами в судах Ставропольского края сначала методично исключали признак политической вражды по отношению к Евкурову и действующей власти, а потом апелляционная инстанция стала этот признак культивировать в своих решениях, соглашаясь с прокурорами. Евкурова давно нет, и он не может отомстить со своего поста тринадцатого зама. Жесткий ответ – это позиция верховной власти, не раз озвученная вслух тем, кто её более всего олицетворяет.


Фото – Якуб Гогиев

поделиться

КОММЕНТировать

ТЕГИ ПОСТА

похожие посты

последние посты