«Интернационализм – не абстракция, а конкретная практика». Интервью с профсоюзным организатором

Рейтинг 0.00 (0 Голоса)

Интернационализм и левая идея всегда шли рука об руку. Однако сегодня с трудом можно говорить об интернационализме как практике массового демократического движения. Социологи Ольга Пинчук и Олег Журавлев обсудили с представителем Международного союза работников пищевой и смежных отраслей (IUF) Кириллом Букетовым, что такое интернационализм с точки зрения профсоюзного активизма.


Как писали участники коллектива «Заново» в своей недавней статье: «В марксовом понимании интернационализм пролетариата должен органически вытекать, во-первых, из общности условий существования, во-вторых, из единства подчиненного положения в этих условиях. Сегодня мы имеем кардинально другую ситуацию. Наемные работники, составляя подавляющую часть общества, занимают в нем самые разнообразные позиции, крайне расслоены, и ни о какой общности как предпосылке для интернационалистской идеологии речь, увы, не идет. Неудивительно, что интернационализм, несмотря на очевидную экономическую и информационную глобализацию мирового пространства, для большинства является сегодня, скорее, абстракцией, а в качестве само собой разумеющейся ценности имеет хождение лишь в относительно небольших группах». Эти небольшие группы включают в себя не только столичных высокооплачиваемых креативных работников, но и активистов международного профсоюзного движения. Именно поэтому мы решили поговорить о практике интернационализма с Кириллом Букетовым. 


Ольга Пинчук: Кирилл, расскажи, пожалуйста, почему то, что происходит в международном профсоюзном движении, важно для рабочих в России?


Кирилл Букетов: Я начну издалека. Откуда вообще возникла у рабочих идея устанавливать связи через границы? В середине 19 века у них стали возникать первые международные связи, в основном в Европе. Это было связано с тем, что работодатели пытались демпинговать на зарплатах и условиях труда. И у работников из Бельгии, Франции, Германии появилась реальная потребность хотя бы узнавать, кому сколько платят, и договариваться о том, как держать минимальные планки. Тогда возникли первые такие договоренности, и осуществлялись они посредством прото-профсоюзов. Люди устанавливали друг с другом контакты, и у них появлялась возможность обращаться друг к другу за помощью.


Потом уже начали возникать профсоюзные организации, это время Второго интернационала, конец 80-х годов 19 века. Тут и начинается история международного профсоюзного движения, потому что именно тогда были приняты решения о создании международных организаций. Собственно, рабочие России в то время тоже участвовали в этих совещаниях, съездах, конференциях, в международной работе.


Олег Журавлев: В каком виде участвовали? Это были простые рабочие или они участвовали через представителей, через образованных профсоюзных лидеров вроде тебя (смех)?


Кирилл Букетов: (смех) Знаешь, я не сразу стал лидером. Я работал на производстве. Работал на заводе железобетонных изделий, стройке, повезло и в сельском хозяйстве потрудиться. Если вернуться к концу 19 века, то большинство профсоюзных лидеров, подавляющее большинство начинали как рабочие. Еще не было достаточно средств, чтобы содержать профессиональный аппарат в организациях. Люди очень часто совмещали свою работу по основной профессии с работой профсоюзных организаторов. Если посмотреть биографии участников этих съездов и мероприятий – это все рабочие. Просто рабочие, которых другие рабочие выбирали как своих представителей, делегатов на съезды.


Для нашей страны предыстория заканчивается в конце двадцатых годов, когда окончательно был взят курс на уничтожение независимости профсоюзов, и они, собственно, перестали существовать. 


Ольга Пинчук: А если говорить про современную Россию, про последние тридцать лет после распада Советского Союза? Что давало толчок развитию международного движения и участию россиян в нем?


Кирилл Букетов: Когда начиналось движение за перемены, рабочее движение и шахтерские забастовки конца 80-х годов – все это было частью общедемократического процесса в Советском Союзе. Но уже тогда мы были удивлены тому, насколько велик интерес у рабочих других стран к происходящему в Советском Союзе. Многие из них искренне предлагали свою помощь, они все интересовались, что происходит. Было понятно, что сейчас в Советском Союзе произойдут экономические изменения, переход от плановой экономики к рыночной. И был большой интерес к тому, как это устроено на Западе, связанный еще и с тем, что в России оказалась практически прервана традиция рабочего движения.


Когда в 80-е годы здесь начались перемены, никто не знал, что такое профсоюзы. Всему надо было учиться заново.


Начались акции солидарности, и тут интернациональный подход обрел реальное содержание, поскольку иностранные компании хлынули потоком в Советский Союз. Мы с удивлением наблюдали за скоростью, с которой местная промышленность оказывалась в руках двух, трех, четырех транснациональных гигантов. С момента открытия в Москве первого ресторана Макдональдс до момента приватизации 100% табачного сектора, 90% пивоваренного, 50% молочного прошло всего несколько лет.

Тут и возникла основная потребность в координации действий, а не просто в информационном обмене. В транснациональных компаниях решения принимает не местный менеджмент, а штаб-квартира. Если рабочие пытаются выдвинуть собственные требования, местный менеджмент им говорит – обращайтесь в Брюссель со своими проблемами. Как рабочие могут обратиться в Брюссель? Никак, если у них нет международных связей, если они не являются частью международного движения. Мы начинали с того, что помогали рабочим Макдональдс, Coca-Cola, Nestle объединяться. Как правило, рабочие сами на нас выходили. Например, нам звонили люди из Coca-Cola и хотели создать профсоюз, менеджмент им откровенно лгал, что в мире нет нигде профсоюзов рабочих Coca-Cola. Наша работа начиналась так – мы рассказывали о том, что есть профсоюзы, рабочие объединения, коллективные договора.


Рабочие начинали понимать, что менеджмент им врет.


И у многих возникал вопрос, почему менеджмент врет. Значит, там есть свой интерес, который противоречит нашему интересу.


Олег Журавлев: Можешь рассказать о конкретных конфликтах?


Кирилл Букетов: Было несколько серьезных конфликтов на разных предприятиях. Для меня один из ключевых – конфликт на предприятии Nestle в Тимашевске, Краснодарский край. Председателя профсоюзной организации компания решила уволить, причем они его реально подставили. Профсоюз требовал замены конструкций безопасности с паллетами на предприятии, было несколько несчастных случаев. Председатель профсоюза работал как раз водителем автопогрузчика, произошел несчастный случай. На его автопогрузчике оторвало фалангу пальца его напарнику – председатель его просто не видел и начал поднимать паллеты, а у того туда палец попал. Компания решила этим воспользоваться. Они сказали ему, что он нарушил все правила, и теперь они от него избавляются. Люди на это отреагировали неожиданно для компании. Они сказали, что это несправедливо, и они хотят, чтобы его восстановили на работе. Пришлось туда ехать, компания Nestle – достаточно известная швейцарская фирма, ей около 100 лет. Я хотел узнать, насколько сильна поддержка у Анатолия Ивановича со стороны работников. И это было просто ошеломляюще. Нам все время рассказывают, что рабочие в России неспособны к самоорганизации, что мы особенные, что мы будем терпеть. Я имел много раз возможность убедиться в том, что это полная туфта. Там все было очень серьезно, проходило профсоюзное собрание, на которое пришло очень много народа. Рабочие сказали, что Анатолий Иванович будет их председателем, и никто им больше не нужен. В тот же вечер, на фоне такой поддержки, удалось провести переговоры с руководством компании. Несколько месяцев потребовалось для полного разрешения ситуации и договоренности о том, что Анатолий Иванович остается на предприятии. Компания отказалась платить ему зарплату, но он стал освобожденным работником. Рабочие начали ему сами платить зарплату из профсоюзной кассы. Без подключения швейцарского профсоюза и нашей штаб-квартиры, оказания давления на компанию Nestle, такого результата достичь бы не удалось. Всем стало очевидно:


если ты работаешь в компании международного уровня – твои интересы должен представлять международный профсоюз.


Вокруг чего организована работа международных профсоюзных структур? Мы отслеживаем на международном уровне, какие выдвигаются инициативы в институтах ООН и других межгосударственных органах, пытаемся просчитать их экономические и социальные последствия, вовлекаем в эту работу представителей рабочих из разных стран. Это требует определенной квалификации, экспертного уровня, но часто в процессе участвуют рабочие тех предприятий, которых  затрагивает проблема. Один из последних примеров – разработка международной конвенции по домашним работницам. Это кампания, которую мы сопровождали, а вели ее сами работницы из разных стран мира, объединявшиеся в национальные ассоциации.

Они приезжали на сессии Международной Организации Труда, где шла эта дискуссия, приходили в зал со швабрами, с тряпками, с ведрами.


Большие правительственные чиновники обсуждали принимать или нет в конце концов решение, а рабочие, точнее, работницы, им говорили:


«пока вы тут сидите, не забывайте, что кто-то прибирает вашу квартиру и заботится о ваших детях, и это – мы».


Это сильно давило на психику тем, кто участвовал в процессе, и в конце концов была принята новая конвенция, которая защищает интересы таких работниц. Кстати, у них есть своя международная ассоциация, впечатляющая своим радикализмом.


Олег Журавлев: Интернационализм – это идеология левого и рабочего движения, а есть ли в профсоюзах интернационализм как практика?


Кирилл Букетов. Интернационализм как ценность – это противоположность национализму и, к сожалению, мы знаем, что очень часто националистические, правые силы пытаются играть на настроениях рабочих и натравливать их на людей с другим цветом кожи, другими этническими признаками. В рабочей среде, к сожалению, встречаются такие случаи, когда человек занимает активную жизненную позицию и придерживается профсоюзных взглядов, но высказывается очень негативно относительно людей из других стран. Но это все же исключение. В большинстве своем рабочие понимают, что они на одной стороне баррикад в этой жизни. Это чувствуется сейчас, когда возникают постоянно истории с курьерами, работницами сетей фастфуда, гостиниц. Там же в основном работают мигранты, я уже давно не наблюдал негативного отношения к их ситуациям. Наоборот, готовность помогать, желание выразить им поддержку.


Недавно имел возможность общаться с рабочими одного крупного, промышленного предприятия в Москве, которые фактически живут на территории этого предприятия, в жутких условиях. Это такая категория людей, которых в свое время Горький описывал в пьесе «На дне». Фактически, это – бездомные люди, которых предприятие нанимает, обеспечивает их каким-то кровом, барачными условиями проживания. Повод для встречи с ними был довольно печальным – смерть человека. Но вот среди них много людей из разных этнических групп, и оказались они в этой ситуации все очень по-разному. Там вообще не возникает никакой этнический вопрос. Умер их товарищ – они собирали деньги на похороны, они распределяли то, что от него осталось. Это тоже на меня сильное эмоциональное впечатление произвело, хотя я не могу сказать, что это новое чувство. Я вырос в рабочей среде, в бедной рабочей семье. В советское время таких было немало. Я жил в многоквартирном доме, в который расселяли людей из бараков. Они приезжали в Москву, чтобы занимать рабочие специальности. То, что я увидел в этой группе, напомнило мне те времена. Ты чувствуешь, с каким большим человеческим достоинством эти люди относятся друг к другу, сами к себе, к своему труду. Описать это словами очень сложно. Ты понимаешь, что это – пролетариат, который четко понимает общность своих интересов.


Ольга Пинчук: Как ты пытаешься вдохновлять рабочих на борьбу? Или это должен быть в первую очередь их мотив, их движение? Когда я делала исследование на заводе, устроилась туда рабочей, чтобы исследовать труд, я видела: хотя завод – это часть глобальной компании, мои рабочие не вовлечены в интернациональные процессы. Я видела, что рабочие из Америки и России – это разные рабочие, у них разные позиции и зарплаты. Европейский офис для них скорее был поводом для шуток. Какое движение имеет смысл – сверху внизу, или снизу вверх?


Кирилл Букетов: Мы пытаемся сделать так, чтобы наши контакты были доступны, и чтобы люди знали, куда обращаться, если им нужна поддержка. Психологическая, экспертная поддержка.


Олег Журавлев: Это работает с точки зрения компаний?


Кирилл Букетов: Когда я стал работать в IUF, страны Восточной Европы переживали стремительное нашествие транснациональных компаний. Нам приходилось проявлять очень много креатива, потому что никто не знал, как организовывать профсоюзы в ТНК. Все были убеждены, что это невозможно. Мы решили, что надо переходить к проактивной стратегии, не ждать, пока рабочие начнут самоорганизовываться и звонить нам, а пытаться достучаться до рабочих тех компаний, которые мы считаем ключевыми. Кампании солидарности были основным инструментом в этом, каждый год мы выбирали новое направление и старались как можно шире распространить призыв к солидарности. Это работало, и к нашему опыту возник интерес в других странах.


Когда я приехал работать в Женеву, мы составили список глобальных компаний, основных в нашем секторе, и наш генсек нам сказал: «Вот смотри, чего бы я хотел. Вот компании, у нас с ними нет никаких отношений. Они вообще игнорируют профсоюзы, не дают нам возможности ничего делать. Нам нужно пробить эту брешь. Вот список компаний, подумай, кого мы можем взять в качестве примера или цели». Там перечислялось десять основных компаний, и одна, с которой считалось, что отношения были невозможны в принципе. Я заинтересовался, почему так. Стал копаться в истории, пытался понять, почему пять попыток добиться от нее ответа провалились. В результате родилась стратегическая корпоративная кампания, которая шла 9 месяцев.


Ольга Пинчук: Что это была за кампания? Удалось ли чего-то добиться?


Кирилл Букетов: Мы выбрали себе в качестве цели Unilever, корпорацию, которая присутствует во всех странах мира, с ней работает около 1.5 миллиона человек. И позиция этой компании была следующей – никогда ни о чем не говорить с профсоюзами на международном уровне, точка.


В нашей борьбе ключевую роль играли рабочие фабрики Lipton в Пакистане. На этой фабрике работает 700 человек, из них 22 на постоянных контрактах, все остальные на временных. Люди приходят утром к фабрике, и частные компании нанимают их на один-два дня. Потом они так работают десять, пятнадцать лет, потом выходят на пенсию. А в пенсионном фонде им говорят, что пенсии у них нет, эти фирмы-однодневки за вас ничего не перечисляли. Человек говорит, а как же так, мне говорили, что у меня зарплата за каждый день вот такая, а эта часть идет в пенсионный фонд. А ему говорят нет, ничего мы не получили. В общем, людей выбросили с предприятия, как использованный пакетик чая. Люди решили, что надо что-то делать, необходимы перемены. Они решили бороться за восстановление постоянной занятости. И 300 человек решили восстановиться на этой фабрике на постоянные контракты, создали комитет и начали действовать. Об этом узнали рабочие на других фабриках, мы проводили международную кампанию, практически во всех странах мира рабочие Unilever ее поддерживали. Почему?


Потому что международная солидарность и интернационализм – это не абстракции, а конкретные вещи.


Это когда руководитель компании приезжает в Европу и говорит, что наше самые лучшее подразделение – это Hindustan Lever в Пакистане, оно работает лучше всех, нужно эту практику распространять на всю компанию. Но что рабочие должны для себя услышать в Голландии? Ага, значит, и у нас должно быть всего 22 постоянных контракта? И если вы способны донести мессидж до большого количества людей – начинается брожение по всей компании.

Профсоюзный Первомай в Пакистане, организованный ​активистами Unilever Lipton.
Фото с сайта IUF


Олег Журавлев: Какова была реакция руководства Unilever? Как конкретно вы планировали и осуществляли кампанию?


Кирилл Букетов: Unilever поначалу никак не реагировал на наши требования, но через 2-3 месяца, когда мы использовали медийные возможности, СМИ – они стали нам отвечать. С чего мы начали кампанию? Это очень интересная начальная точка. Мы писали им письма 20 лет, что у них такие-то проблемы, предлагаем их обсудить. Они никогда не отвечали на наши письма, наверное, для них была специальная мусорная корзина. Я сказал, что надо перестать им писать. Вообще. Посмотрим, произведет ли это эффект. Мы перестали писать и начали действовать. Через 3 месяца они сами начали нам писать. Что же это, вы начали кампанию, а нам не предложили ничего обсудить. Мы им сказали, мы вам 20 лет предлагали это обсудить. Теперь нам не интересно ничего обсуждать, мы будем вести кампанию.


Еще через месяц они сказали, что было неправильно с их стороны игнорировать нас столько лет. Давайте уже, что вы хотите-то? Мы отвечаем, знаете, мы с вами разговаривать не будем. Вы ненадежные люди, мы вам не верим. Чтобы начать переговоры, мы должны вам верить. Вы должны доказать, что с вами вообще имеет смысл общаться. Вот в Индии восемь лет назад вы закрыли незаконно завод, 800 человек остались без работы. Суд заявил, что ваше решение о закрытии завода незаконно. Мы хотим, чтобы вы выплатили компенсации этим 800 незаконно уволенным работникам. Они обалдели, 8 лет назад, 800 человек, в Индии? Мы им сказали, ну ладно, не хотите – не надо. Через две недели они нам снова позвонили, и через месяц 800 рабочих в Индии вдруг получают компенсации от компании за незаконное увольнение.


Согласитесь, членство в профсоюзе – не такая уж и бесполезная вещь, рано или поздно появляются хорошие новости.


Почему это стало возможно? Потому что рабочие в Пакистане продолжали свои акции. Они были без работы, их сразу внесли в черные списки. Им было реально нечего есть. Но они стояли за интересы рабочих в Индии. Компания выплатила компенсации, Лондон попросил нас начать обсуждение кампании.


Мы связались с рабочими в Пакистане, спросили их, вы можете еще стоять, хотя бы еще два месяца? Они сказали да, если нужно, будем. Мы сказали Unilever, мы с вами это обсуждать не станем, мы вам по-прежнему не доверяем. Если вы хотите, чтобы мы вам доверяли – есть другая фабрика в Пакистане, там много людей вышвырнули в свое время в фирмы-однодневки, но 120 человек были членами профсоюза. Мы сказали, хотим, чтобы вы вернули постоянные рабочие места. Они ответили, что не могут это обсуждать, так как речь о бизнес-стратегии. Аутсорсинг – это бизнес- стратегия, ее мы с вами обсуждать не будем. Мы сказали ладно, это ваше дело. Еще через неделю они позвонили и сказали ладно, давайте обсуждать. Мы ответили, а что тут обсуждать? Должно быть создано 120 постоянных рабочих мест на этом заводе, люди должны получить работу. Они ответили, что готовы создать 120 рабочих мест, но кого на них принимать – их решение. Это местный менеджмент решает, кого рекрутировать на работу. Мы сказали нет, вот вам список, эти люди должны получить работу. Они сказали, хорошо. Все это время идет кампания, рабочие на заводе Lipton стоят.


Ольга Пинчук: Чем все закончилось?


Кирилл Букетов: Через 9 месяцев Unilever обратились к нам с вопросом о том, как не допустить повторения подобных ситуаций. Мы им ответили, что нам все равно, мы будем их долбить каждый раз, когда у них происходит нечто подобное. Они говорят, но прежде чем нас долбить, может мы соберемся, обсудим? Мы им отвечаем, у нас есть условия. Во-первых, вы за все платите, рабочие не должны платить. Мы собираем делегацию, мы определяем, какие языки используются, вы оплачиваете, мы определяем повестку и содержание встречи. Они на все это согласились, но прежде захотели рассказать про их компанию, показать power point презентацию. Мы сказали, что не поедем смотреть их power point презентацию, ее можно и по электронной почте прислать. Но мы готовы обсуждать реальные проблемы. Хотя 5 слайдов компания все же нам показала. На первом слайде было название встречи, второй слайд «как мы сюда попали?», третий слайд «это было больно», следующий «боль стимулировала мозги» и последний «спасибо».


Они признали, что два десятилетия компания вела себя неприемлемо.


Это иллюстрация того, что такое международная солидарность. Когда люди героически готовы стоять за тех, кого они лично не знают, но понимают, что усиливают свое влияние внутри компании. Сейчас эта профсоюзная сеть и форум существуют в Unilever, проводятся регулярные встречи.

Акция работниц фабрики мороженого, предприятие Unilever в Омске, 2014.
Фото с сайта профсоюза Новопроф


Через два года после этой кампании на предприятии Unilever в Омске, где были выведены за штат упаковщицы, около 300 человек – работницы начали забастовку с требованиями к своей компании. Хорошо, что существует КТР (Конфедерация труда России), и кто-то из работниц догадался туда позвонить. Мы сразу сказали, что нужно обращаться в Unilever с требованием восстанавливать постоянные рабочие места. Была забастовка, недолгая, а потом все пошло по тому же сценарию, что и в Пакистане. В итоге им воссоздали рабочие места. То, что удалось в Омске – результат той кампании, которая велась в Пакистане, и все рабочие в Омске это понимали.


Таких примеров множество, достаточно обратиться к международной платформе Labourstart, чтобы увидеть какое количество кампаний солидарности проводится ежедневно на десятках языках, и как тысячи рабочих поддерживают своих товарищей в других странах. Интернационализм – это основа рабочего движения и сильнейший инструмент для общественных изменений в интересах рабочего класса. 

поделиться

КОММЕНТировать

ТЕГИ ПОСТА

похожие посты

последние посты