Как понимать арест схиигумена Сергия?

Рейтинг 5 (4 Голоса)

Схиигумен Среднеуральского женского монастыря Сергий (Романов) известен как монархист, COVID-диссидент и антисемит. Поэтому его недавний арест многие восприняли с удовлетворением. Историк религии Игорь Кузинер предлагает взглянуть на произошедшее глазами людей, для которых религиозная жизнь и РПЦ МП оказались несовместимы


В ночь с 28 на 29 декабря черные минивэны Следственного комитета и серые автозаки ОМОНа въехали на территорию Среднеуральского женского монастыря под крики и проклятия сотен его насельниц и трудников.


Силовики взяли под стражу 65-летнего схиигумена Сергия (Романова), бывшего опера, дважды судимого в 1980-х, схимника, известного антисемитской и конспирологической риторикой. В РПЦ его называют «сектантом» или «раскольником».


Читая об этом, многие испытали удовлетворение: арестован мракобес, запомнившийся апологией последнего российского царя,


борец «с заговорами мирового правительства», вероятно, поощрявший физические наказания детей, воспитывавшихся при монастыре.


Для других самочинный разрыв Сергия с иерархами РПЦ и ответный запрет схиигумена в служении стал поводом поразмышлять о возможном расколе в Русской православной церкви Московского патриархата, до сих пор представлявшейся всесильной и монолитной структурой.


Так или иначе, «мятеж» и арест схиигумена продолжают многовековую традицию российского религиозного инакомыслия и попыток его искоренения.

Среднеуральский женский монастырь. Фото Yqqy. СС 4-0


Государственная религия против народной веры


В истории церковно-государственных отношений в России за последние несколько столетий принято видеть очевидные разрывы, вроде декрета «Об отделении церкви от государства» (1918) или празднования Тысячелетия крещения Руси в 1988-м (конец церковно-государственного антагонизма).


Эти даты кажутся вехами, после которых церковно-государственные отношения претерпевали радикальные трансформации.


В действительности, при всех перипетиях взаимоотношений светских властей, религиозных организаций и верующих за последние сто с лишним лет, природа этих взаимоотношений поменялась мало.


Религиозная жизнь и мирян, и клира всегда была загнана в рамки, установленные сверху.


В Российской империи та структура, к которой сегодняшняя РПЦ возводит свою историю, господствующая Греко-Российская православная церковь, была тесно спаяна с государством.


Принято считать, что поворотным моментом в её истории стал Раскол середины XVII века и, в еще большей степени, серия петровских реформ, поставивших церковь в положение государственной институции.


Тогда же, в начале XVIII века, государство берет на себя право приравнивать гражданские преступления к религиозным и наоборот.


Теперь преступление, в том числе и «мыслепреступление» против государя, становится не только уголовно наказуемым деянием, но грехом в религиозном смысле.


Московский переписчик Григорий Талицкий, пришедший к выводу об антихристовой сущности Петра I, был казнен копчением в 1701 году.


Религиозные искания лекаря Дмитрия Тверитинова, на протестантский манер отрицавшего иконы и таинства, принятые в православии, закончились сожжением одного из членов его кружка в 1714 году (сам Тверитинов избежал казни, воссоединившись с Православной церковью). В обоих случаях преступления сообща карали и суд духовный, и суд гражданский.


До конца XIX века государство с крайним подозрением относилось к религиозному творчеству снизу – культам старцев и «народных святых», самостоятельному изучению Священного писания и низовому богословию.


На плечи церкви ложились обязанности по ведению метрик: венчание, крещение и отпевание, то есть заключение брака, акты рождения и смерти. То же касалось и других признанных конфессий. Человек не мог родиться и умереть в обход церкви, мечети, костела, кирхи, синагоги или дацана. Так обеспечивалась категоризация населения на религиозном основании.


Разумеется, реальность была сложнее, чем бланк учета населения по религиозной принадлежности. Кроме очевидной проблемы смешанных браков (головной боли имперской бюрократии) религиозная категоризация не могла адекватно отразить даже то, что можно назвать пространством широкого православия. К этому пространству относят огромный, до 10% населения, и предельно разнообразный мир старообрядчества; представителей разного рода религиозных движений, условно называемых русскими духовными сектами (хлысты и скопцы – лишь самые известные из них).

Скопцы в Якутии


У некоторых из таких «сектантов» одновременное посещение православной службы и подпольных радений не вызывало идеологического противоречия.


Стоит упомянуть и о множестве коренных народов российской Евразии, исповедовавших православное христианство лишь на странницах чиновничьих отчетов.


Революция 1905 года и последовавший за ней «Указ об укреплении начал веротерпимости», формально уравняли представителей неправославных конфессий и исповеданий (за исключением старообрядцев-бегунов и скопцов) с прихожанами господствующей церкви.


Это существенно изменило отношения внутри российского религиозного ландшафта, но не отношение государства к «внеинституциональному» православию.


Летом 1913-го понадобился полк солдат для подавления православного движения «имяславцев», охватившего русские монастыри на Афоне.


СССР: религиозные гонения и пространства терпимости


Февральская революция в Петрограде была встречена колокольным звоном, а на литургиях быстро научились поминать Временное правительство вместо низложенного самодержца.  


Но с октября 1917-го начинается фаза конфронтации в церковно-государственных отношениях.


После «декрета об отделении» Православная церковь оказалась предоставлена самой себе и пережила несколько волн идеологических и репрессивных атак, а также череду внутренних расколов.


Выжила она благодаря усилиям мирян и низового священства, поддерживавших церковную жизнь, несмотря на жестокий прессинг. 

Распавшаяся на сеть полуавтономных общин (иногда лояльных, а иногда непримиримых к новым властям) российское православие выдерживало неравную борьбу с государством до 1943 года, когда по инициативе Сталина появилась та РПЦ, которую мы знаем сегодня.


До Октября большевики считали естественным, что по мере продвижения общества к коммунизму массы обретут достаточно сознательности, чтобы добровольно оставить религиозную жизнь.


Однако до того, как в 1917-м большевикам пришлось впервые столкнуться с церковью на практике, едва ли у кого из их ведущих идеологов был план действий в отношении нее.


Довольно быстро к советским идеологам пришло понимание:


ждать, что «религиозники» испарятся сами собой, не приходится.


Так родилась советская религиозная политика, временами довольно находчивая, временами - топорная, а иногда откровенно жестокая.


Представление о том, что граждане, населявшие советское и религиозное пространство - два непересекающихся множества, существовало почти исключительно в головах советских идеологов и наиболее радикально настроенных православных.


Быть православным не значило быть нелояльным гражданином – об этом говорят прошения рабочих и крестьян к властям о сохранении церквей или регистрации религиозных общин. Большинство из этих документов находится внутри советского дискурса, в них используются советские идеологические клише, апелляции к советскому законодательству и его инструменты.

Архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий)


Красноречив пример видного советского хирурга и православного архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого), одновременно лауреата Сталинской премии первой степени и православного святого.


Советская религиозная политика в разные времена проявлялась по-разному: идеологические кампании, попытки мирного сосуществования, волны репрессий. Зачастую она приводила к воспроизведению того, что было создано религиозной политикой царского режима, вольно или невольно загоняя религиозную жизнь в рамки, в которых та могла продолжаться.


Эти рамки становились пространствами терпимого, где религиозная жизнь более или менее безнаказанно поддерживалась верующими, несмотря на антирелигиозные кампании. 


Таких пространств было несколько. 


Во-первых, гендер и возраст. У религиозного советского человека было постоянное, терпимое с точки зрения государства, пространство старости, причем преимущественно женской.

Среди многочисленных персонажей советских антирелигиозных плакатов пожилая женщина в православной косынке занимает особое место. В 1920-е она тянет упирающуюся девочку из школы в покосившуюся и мрачную церковь; в 1960-е руководит крестинами внучки или правнучки; в 1970-е безобидно вяжет в красном углу под иконами.


Это всегда второстепенный персонаж. Зритель узнает себя не в ней, а в молодых персонажах на плакате, борьбу за души которых и ведет советская власть.


Плакаты как бы говорят зрителю: «Что взять со старухи? Она прожила так всю жизнь и лучшее, что можно сделать, это оградить молодых от ее влияния».


К ее религиозности в таком возрасте можно относиться терпимо («уже не переделать»). Но парадокс заключается в том, что девочка, тянущаяся к знанию на ранних плакатах, по возрасту вполне может соответствовать пожилой женщине на поздних.


Во-вторых, к религиозной жизни можно было относиться терпимо в сельской местности. Советский идеологический работник мог сказать:


«Да, в деревнях еще сохранились религиозные пережитки, которые вот-вот станут историей вместе с естественным уходом старшего поколения, и религия еще существует там, как этнографический курьез».


Сельская религиозность все равно становилась объектом внимания органов правопорядка. К деревенским святыням закрывался доступ, в клубах проводилась разъяснительная работа, но такого контроля, как советская интеллигенция (часть которой ощутила интерес к православию в послеоттепельное время) жители села не ощущали.


Деревня оставалась окутана туманом идеологической отсталости, с которым власти в какой-то момент, кажется, стали смиряться.


Еще одним важным пространством, где религиозная жизнь могла восприниматься терпимо, являлось пространство международных отношений.


Всемирный совет церквей, экуменические международные институции, интернациональные миротворческие советы, в которые входили советские представители различных конфессий, казались хорошим плацдармом для того, чтобы укреплять положительное представление внешнего наблюдателя о советской свободе совести.


Начиная с 1943 года, когда была институционально создана Русская православная церковь, ее (и не только) представители стали важной частью советской внешней политики.

Православный патриарх и муфтии Духовного управления мусульман, баптистские пасторы и старообрядческие наставники выступали с воззваниями в защиту мира и одобрением советской политики, направленными вовне.


В таком пространстве религиозные деятели не только могли существовать, но и чувствовали себя достаточно свободно, перемещаясь по миру и встречаясь с единоверцами или представителями других конфессий.


Религиозная жизнь консервировалась также в изобразительном искусстве, архитектуре, кинематографе. Памятники дореволюционного искусства, часто неразрывно связанные с религией, нашли пристанище в светских музеях.


Купола церквей (зачастую без крестов) украшали путеводители по советским городам к качестве шедевров древнерусского зодчества. Рублевскую «Троицу» называли вершиной древнерусского искусства, а образ ее автора нашел воплощение в одной из наиболее известных советских кинолент.


Наконец, с момента условного разворота Сталина к религии в начале 1940-х, религиозная жизнь может существовать в условиях иерархий и централизованных структур. РПЦ, Духовное управление мусульман, старообрядческая Белокриницкая иерархия, Всесоюзный совет евангельских христиан-баптистов становятся лояльными государству институциями, обеспечивающими поддержание допустимой религиозной жизни.


Быть верующим вне этих структур означало быть вне закона.


Быть служителем культа вне соответствующей структуры значило стать «самочинцем» и также распрощаться с возможностями легального существования.


Вне пространства терпимого существовали целые религиозные движения. Таковыми оставались «Свидетели Иеговы» с их отказом от переливания крови; пятидесятники, практикующие глоссолалии (экстатическую практику говорения на «незнакомых языках») или, по понятным причинам, скопцы, сведения о которых иссякают после громкого судебного процесса в начале 1930-х.


Разумеется, религиозная жизнь внутри «оазисов терпимости» была не всегда лучше, чем вне их. Однако то, что она не прекращалась, дает право усомниться в сугубо репрессивном характере советской религиозной политики.


Расцвет и упадок религиозного плюрализма


После 1991-го на постсоветское пространство хлынули миссионеры с Востока и Запада. На религиозном поле бывшего СССР, впервые оставшемся без государственного контроля,  расцвели тысячи «цветов»: от импортных саентологов и кришнаитов до движений местного происхождения, вроде Церкви последнего завета Виссариона или гораздо более радикального «Белого братства».


РПЦ никогда не была идеологически монолитной. Под ее крышей находили духовное прибежище люди разных взглядов: социалисты, либералы и националисты.


Однако в 1990-е многие из этих людей получили возможность открыто декларировать свои взгляды, не оглядываясь «наверх».


Оказалось, что в рамках одной иерархии сосуществуют люди вроде идеолога «либерального православия» и сторонника форсированной декоммунизации о. Георгия (Кочеткова), «православные сталинисты» или радикальные националисты, как о. Иоанн (Снычев), не брезговавшие в проповедях ссылками на «Протоколы сионских мудрецов». 


В новом тысячелетии, по мере того, как государство становилось все более авторитарным, религиозная политика вновь стала востребованной.


Если для кого-то ранне-постсоветский религиозный ландшафт мог быть описан как многообразие, то люди, ответственные за производство государственной идеологии, считали это многообразие хаосом.


Федеральный закон о свободе совести и религиозных организациях (1997) декларировал равноправие граждан любой религиозной принадлежности и не имеющих ее, и, в то же время, признавал «особую роль православия в истории России, …становлении и развитии ее духовности и культуры». Также декларировал он уважение к «христианству, исламу, буддизму, иудаизму и другим религиям, составляющим неотъемлемую часть исторического наследия народов России». Так сложилась эксклюзивная система «традиционных религий».


Религиозные движения, институционализированные в виде РПЦ Московского патриархата, Центрального духовного управления мусульман (ЦДУМ), Буддийской традиционной сангхи, Федерации еврейских общин России (ФЕОР) получили поддержку государства. Оно помогло им сделать подвластные религиозные поля как можно более однородными.

Так, хасидская ФЕОР добилась права говорить от имени всех иудеев России, невзирая на то, что представители этого направления составляют меньшинство российских последователей иудаизма.


ЦДУМ помогало защищать пространство российского ислама от реального или надуманного экстремизма. РПЦ МП при помощи государства успешно справилась с задачей монополизации российского православия, выдавив или маргинализировав несколько неканоничных православных церквей и, при поддержке силовиков, активно занимаясь «антисектантской» деятельностью.


Для российской религиозной политики существуют свои «шорт-лист» и «лонг-лист» традиционных религий. В первый входят упомянутые выше организации. Доступ во второй может быть ситуационно открыт для более широкого круга лояльных государству структур, вроде Армянской апостольской церкви, Русской православной старообрядческой церкви, организаций баптистов и пятидесятников.


Религиозный ландшафт, для которого естественно разнообразие, вновь оказался структурирован и ограничен известными по советским и досоветским временам рамками.


С точки зрения священнослужителей и мирян, оказавшихся вне границ  «традиционных религий», религиозная жизнь едва ли стала безопаснее с советских времен.  


Примеры запрещенных иеговистов, существующих на грани подполья сайентологов или находящихся под постоянным «антисектантским» прессингом кришнаитов говорят сами за себя.


Что означает «бунт Сергия»


Сегодня принято говорить о ползучей клерикализации России и роскошном образе жизни православных сановников. Но, если заглянуть за этот фасад, можно увидеть реальную религиозную жизнь, вырывающуюся из установленных границ.


Богословские искания тех, кого принято считать православными маргиналами, могут показаться пугающими или чересчур экзотическими.


Те, кто сегодня бросает вызов одобренным рамкам религиозности, говорят на языке, непонятном для политизированного городского обывателя.


Вряд ли кто-то из читающих этот текст способен проникнуться симпатией к оказавшемуся под Новый год и Рождество за решеткой схиигумену Сергию, человеку со сложным набором взглядов на грани экстремизма.


Но бунт Сергия – сигнал о том, что естественному религиозному воображению верующих некомфортно в том пространстве, которое для него выделено.


Количество людей, посещавших Среднеуральский женский монастырь, география их путешествий, их пестрый социальный, гендерный и возрастной состав, показывают:


духовный «продукт», предлагаемый Сергием, востребован как в среде работяг из провинции, так и в среде столичных кандидатов наук.


Людям, которые, несмотря на карантин, съезжаются со всего СНГ в монастырь запрещенного в служении Сергия, видимо, кажется, что только в таком месте, а не в церкви рядом с домом, они смогут получить полноценный религиозный опыт.


Несмотря на долгую историю дореволюционных, советских и постсоветских ограничений, сотни и тысячи верующих тянутся к «самочинным» святыням, поклоняются иконам «народных святых», занимаются интеллектуальным и прикладным религиозным творчеством.


Сказанное выше о религиозном мире может быть легко перенесено на общество за его пределами. Достаточно заменить религиозную жизнь на политическую, а названия институций – на аббревиатуры политических партий.


Трудно испытывать сочувствие к человеку, призывающему людей «к избавлению от жидовского ига в России», борьбе «с электронным концлагерем» и отказу от самоизоляции.


Но у человека с биографическим и идеологическим бэкграундом Романова и не может быть другого языка, чтобы выразить тревогу от того, что пространство существования для него и его единомышленников сжимается.


Хотя бы поэтому стоит взглянуть на этого, иногда жутковатого, а иногда комичного персонажа как на олицетворение всего живого и неказенного (каким бы пугающим оно ни казалось), что осталось в зачищенном российском православии за долгие столетия существования в навязанных сверху границах.


Игорь Кузинер – историк религии, департамент истории НИУ ВШЭ (Санкт-Петербург).



поделиться

КОММЕНТировать

ТЕГИ ПОСТА

похожие посты

последние посты

«Пришло время быть левее и агрессивнее»

«Пришло время быть левее и агрессивнее»

Оставить отзыв
Анализ и самокритика от немецких левых после прошедших выборов
Читать далее
«Иван Денисович»: разносторонность советского

«Иван Денисович»: разносторонность советского

Оставить отзыв
Новый фильм Глеба Панфилова стоит посмотреть
Читать далее
Кто хочет убрать Салавата Юлаева

Кто хочет убрать Салавата Юлаева

Оставить отзыв
В Башкортостане назревает очередной конфликт
Читать далее
«Заново» на Youtube!

«Заново» на Youtube!

Оставить отзыв
Мы открываем видеоблог «Политика Заново» - встречайте первый выпуск
Читать далее