«Антифашизм сформировал меня и познакомил со смертью»

Рейтинг 4.11 (9 Голоса)

Вчера в Москве прошла традиционная акция памяти адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой – антифашистов, убитых в Москве в январе 2009 года. Преступление совершили участники праворадикальной группировки БОРН – в период, когда уличная война неонацистов и антифа была в самом разгаре. После протестов 12 года, «болотного дела», присоединения Крыма и других событий накал противостояния снизился – многие антифашисты ушли с улиц в другую жизнь и другую борьбу. Мы попросили нескольких участников антифашистского движения нулевых и начала десятых поделиться впечатлениями и выводами. 

Алексей Гаскаров, экономист


Для меня участие в антифашистском движении было естественной реакцией на события 2002-2010 гг., которые мне лично пришлось наблюдать в силу различных обстоятельств. С 1999 года, когда мне было только 14 лет, я начал ездить на футбол, не пропуская почти ни одного матча. Так как среда футбольных фанатов находилась под сильным влиянием ультраправой субкультуры, я был осведомлен о том, чем живет эта сцена и что там происходит. Неоднократно сам был свидетелем жестоких нападений на иммигрантов. В какой-то момент мне казалось, что в России нет более важной проблемы, чем насилие на межнациональной почве, если измерять в количестве жертв и возможности их предотвратить.


После смены власти в Грузии и Украине в результате уличных протестов ситуация в России усугубилась – из-за того, что Кремль стал рассматривать ультраправых как возможную опору в уличном противостоянии с оппозицией. В результате к 2008 году число только фиксируемых убийств иммигрантов, ЛГБТ, представителей различных субкультур перевалило за сотню.


Среди убитых антифашистов 6 человек были из моего ближайшего окружения, поэтому участие в антифашистском движении стало и личной историей. 


Сейчас кажется, что многое можно было сделать по-другому, и, возможно, избежать жертв и репрессий. Но важно понимать, что это было преимущественно молодежное движение, и большинство его участников не имели никакого политического опыта. При этом движение стало одним из самых заметных политических явлений в период так называемой стабильности нулевых годов. 


Активная фаза развития закончилась в 2012 году, когда, с одной стороны, были достигнуты основные цели – остановить массовое ультраправое насилие, с другой – в Россию вернулась политика с протестами против узурпации власти. В этих условиях важно было определиться с дальнейшей идентичностью движения – это все-таки больше субкультура или политическое движение с понятными ценностями? Ответ на этот вопрос не был одинаковым для всех, поэтому и движение в его предыдущем виде перестало существовать.


Определенную роль сыграли и репрессии. Существование неподконтрольного политического движения, ориентированного на прямое действие, конечно, представляло угрозу для Кремля в условиях массовых протестов, поэтому были придуманы различные показательные уголовные дела против активных участников.


Мне пришлось два раза сидеть в тюрьме, но реальных попыток посадить меня было четыре.


В какой-то момент те формы действия, которые мы считали эффективными, просто стали невозможны.


Я думаю, что для большинства участников движения антифашистская идентичность не была определяющей. Когда проблема с ультраправыми перестала быть актуальной, то и в специфических антифашистских проектах отпала необходимость, хотя они существуют до сих пор. Для меня очевидным разделом стал процесс по Болотному делу, который привел к вынужденному перерыву в любой активности на 3,5 года. Сейчас мне кажется, что все усилия людей, которые хотят лучшего будущего для России, должны быть направлены на возвращение политических свобод.


Фашизация существующего режима – это основная угроза.


Я не вижу сейчас антифашизм как самостоятельное политическое движение. Мне кажется важным, чтобы антифашистские ценности оставались частью более глобальных политических проектов – левых, либеральных и даже консервативных, чтобы дискуссия о неприятии дискриминации была уже закончена. В какой-то степени так и происходит – в рамках так называемой «новой этики» и «политики идентичности». Несмотря на то, что хватает критики на этот счет, в том числе и слева, общество становится более свободным от предрассудков, и дискуссия смещается с культурных аспектов на социальные и политические.

Сергей Вилков, журналист 


Годы, проведенные в уличном антифашизме оставили на мне отпечаток на всю жизнь, они имеют огромное личное значение.


Это проверка себя на прочность, это чувство братства, наверное что-то близкое к тому, что чувствуют люди на войне – войне справедливой и праведной.


Люди, с которыми я был рядом и которые были со мной, вряд ли органично разбавили бы светскую интеллигентную компанию, но, вероятно, в тот момент, в том своем состоянии, это были лучшие люди, которых мне приходилось встречать. Главное личное впечатление от этих лет — я понял, на что способен, я узнал кое-что о других, я пережил физическую опасность и первое в своей жизни уголовное преследование. Если говорить шире, в социальном смысле, опыт показал следующее:


аполитичный антифашизм бессмыслен и не имеет стержня;


монополию правых на улице можно подорвать, даже в те времена, когда кажется, что общественные настроения на их стороне.


И еще один вывод, если немного отступить от темы непосредственно антифашистского прямого действия. Как показал опыт 2011 года, когда мне приходилось в Саратове выступать на митингах перед сотнями ультраправых, в то время как их лидеры побоялись сунуть нос на несанкционированную акцию —


в момент политических кризисов обезглавленная по тем или иным причинам правая «пехота» вполне внимает левым лозунгам, если не приправлять их сектантской терминологией.


Силовики начали громить движение примерно с 2007-го года, по крайней мере, в Саратове это было так. В Москве, наверное, точкой отсчета стали даже не убийства активистов руками БОРН, а разгром администрации Химок в 2010-м году, а позднее – участие антифа в событиях 2011-2012 годов. В то же время 2010-й, наверное, последний год, когда были возможны какие-то более или менее массовые столкновения правых и левых. Ради справедливости надо сказать, что в тот же период силовики зачищали и неподконтрольных правых. Однако, по опыту того же Саратова, к 2009-му году у нас уже стало невозможно вести физическое противодействие праворадикалам, так как органы МВД не давали продыху. Впрочем, осенью того же года неонацисты в количестве нескольких десятков человек напали на наш штаб в подвале жилого дома в центре города, разгромив его и избив нескольких человек, что, насколько я знаю, последствий для них не имело.


Что касается непосредственно субкультур, надо признать, что многие представители антифа в немалой степени мотивировали свои действия очищением скинхед-культуры и футбольных трибун от неонацизма. В моем городе году к 2008-му правые уже не одевались как скины, подобный прикид почти однозначно указывал на антифашиста. Однако именно это и показало, что антифашизм к субкультурному противостоянию никак не сводится. Люди, которые прочно ассоциировали себя с субкультурами, со временем попросту выросли и стали своеобразным анахронизмом — не обязательно в сугубо плохом смысле. 


Я не отходил от уличного антифашизма как такового, скорее, он стал невозможен из-за противодействия силовиков. С 2010-го года в Саратове он существовал исключительно на легальном поле и стал уже окончательно сливаться с левым движением. Я участвовал в акциях, хотя к тому времени уже несколько лет работал журналистом, и окончательно принял решение отойти в мае 2015-го года, когда из-за журналистской деятельности на меня сначала напали, потом я попал под очередное следствие, да к тому же под госохрану по программе защиты потерпевших и свидетелей, уже по другому уголовному делу.


Если кратко, я понял, что не могу себе позволить заниматься одновременно двумя делами, за которые можно сесть, –журналисткой и политическим активизмом. Только этим и объясняется мое решение.


Очевидно, что на сегодня в мире немало правящих режимов, которые проявляют те или иные фашистские тенденции. Такие, к примеру, как полицейский беспредел, диктатура, пытки, лживая пропаганда. Из этого легко сделать вывод о том, что такое сегодня настоящий антифашизм.

Ольга Мирясова, социолог


Так исторически сложилось, что на определённом этапе антифашистская повестка была очень значимой для анархистов в России. Для меня это был вопрос солидарности с жертвами нацистов и просто человеческого сочувствия и непонимания, как такое может быть, чтобы людей убивали то и дело на улицах.


Уличное противостояние не казалось мне решением проблемы, потому что часть людей только ожесточается. 


Гибли люди, но никто не видел никакого простого выхода. Мне сложно делать выводы, поскольку я не могу беспристрастно вспоминать эти события. Составить законченный пазл не получается, трагедия каждого погибшего вспоминается отдельно, за каждой – жизнь.


Наверное, хорошо отражает происходившее тогда один эпизод, когда мы пытались помешать Русскому маршу. Участников марша было несколько сотен, им тогда давали пройти от Китай-города маршем по Солянке, и небольшая группа антифашистов, которые публичные акции считали более важными, чем уличные драки, выстроилась около поворота на Солянку, чтобы выразить свое мнение.




Мы прокричали несколько раз «фашизм не пройдет», чем вызвали ярость у бонов, часть марша рванула к нам, их пытались остановить менты, но у них не получалось.



В переулке им догонять нас быстро надоело, и после небольшой потасовки боны вернулись в шествие.


Зачем нам это было надо? Хороший вопрос. «Безумие и отвага».


Из всех участников помню только Аню Каретникову, которая много хорошего делает теперь для заключённых.


Активная фаза закончилась не в один день, но, конечно, роль сыграли репрессии в отношении и антифашистов, и националистов, а также более важные события 2012 года, когда казалось, что назревают перемены. Возможно, посадили тех, кто сознательно создавал моду на убийства на национальной почве, и, по крайней мере, численность нападений снизилась. Мне даже кажется, что и власти начали принимать меры, чтобы не разжигалась ненависть к мигрантам и определённым этническим группам. Скорее всего, просто потому, что нужна была рабочая сила, а преступления расследовать – тоже хлопоты.


Примерно с 2012 я не участвовала почти ни в чем, если не считать политзеков и акции Комитета 19 января.




Для меня антифашизм это про уважение к инаковости и про ненасилие. Эти две вещи нужно бесконечно развивать. Тогда не будет в принципе возможна ни одна из форм фашизма.


Максим Солопов, журналист


Для меня это была прежде всего вполне кровавая уличная война. Впечатлений слишком много. Самые запоминающиеся – два больших шрама на голове – от разбитой бутылки и кастета, и ещё ножевое на груди – клинок не прошёл к сердцу между рёбер. Очень хорошо представляю, что такое ждать новостей в дворике НИИ Склифосовского, стоять с передачами в СИЗО или далекие колонии, сидеть в камере набитой залипающими под героином сокамерниками, сообщать родителям о судьбе ребят, убитых в уличной или обыкновенной войне... Подобные флэшбеки я могу перечислять бесконечно.


Помню, что к 21 году у меня в контактах на стареньком кнопочном телефоне были записаны с десяток убитых друзей и знакомых.


Отсидевших приятелей точно уже не один десяток и не два... Да, это были очень яркие годы. И как на любой войне возникает ощущение братства с людьми, которые стоят с тобой плечом к плечу, завязывается дружба на многие годы вперёд, но эта романтика оплачена кровью и поломанными судьбами.


Насилие разрушает личность, вне зависимости, идёт ли речь о домашнем насилии, полицейских, сотрудниках ФСБ, военных, нацистах или антифашистах.


Это всегда травмирующий опыт. Всегда рука об руку с чьим-то героизмом идёт чьё-то горе, рядом с храбростью – подлость, рядом с доблестью – трусость, рядом с достойным поступком – предательство и так далее. Сам себе иногда кажусь 31-летним стариком, бубнящим банальности, но главный вывод – надо добиваться своих целей за счёт знаний и интеллекта, а не агрессии. Увы, это легче сказать, чем сделать.


Нет, я не стал каким-то хиппи. Я прекрасно понимаю, что насилие было и будет частью человеческой реальности, оно вокруг нас, и нужно иметь это в виду. Но я хорошо усвоил, что


даже ответное и вынужденное насилие –это взаимодействие с бездной, и надо не бежать к ее краю, лучше – до последнего этого избегать.


Все развивалось параллельно уличной активности неонацистов. Для меня это 2005-2010 годы. Все эти расплодившиеся к началу нулевых зигаметы абсолютно беспрепятственно отравляли умы уличной молодежи. На фоне всего случившегося со страной в 1990-е, слишком убогой или чересчур богемной левой культурой и ещё худшим либеральным официозом самые нигилистские гитлеристские идеи находили успех у уличных подростков. Озлобленные и ожесточенные, они никому не верили, но хотели быть не менее крутыми и опасными, чем братва начала 1990-х. Только не такими продажными, чтобы стрелять друг друга за кусок хлеба с маслом. Да и уровень материального достатка для многих в нулевые вырос стремительно.


Сложился очень притягательный образ бритоголовых парней в бомберах и армейских ботинках. Они объединялись «для защиты родной земли» от всего, что одобряли политики и медиа.


Гитлер так Гитлер. Лишь бы все эти учителя жизни с двойными и тройными стандартами бесились и ненавидели их.


Естественно, нашлись разной степени солидности люди, желавшие реализовать свои амбиции или извлечь выгоду из игр с этим молодняком. К середине нулевых все это дало такие кровавые всходы, что сторонникам самых разных альтернативных ценностей внутри молодежного андеграунда — назовём это так — пришлось объединиться и взять в руки ножи и травматы, чтобы доказать своё право на дискуссию.


В этом движении было много неизбежных просчётов, косяков и глупостей, но было и место для очень ярких, умных, смелых, сильных, талантливых и даже гениальных людей. Я бы сказал, что для многих этот движ стал мощным социальным лифтом и даже бизнес-инкубатором. Утихло насилие, и люди занялись своими делами по интересам: кто-то открыл бар, кто-то другой бизнес, кто-то занимается спортом, кто-то ходит на футбол, кто-то создал байк-клуб, кто-то занимается благотворительностью или правозащитой, кто-то продолжает устраивать всякие концерты и вечеринки самых разных стилей, кто-то уехал воевать в Донбасс или Сирию и так далее. Когда мне говорят, что насилие остановили силовики, пересажав всех, то эти люди забывают, что


неповоротливую машину сначала пришлось хорошо смазать кровью, а затем пострелять над ухом у сонного водителя, прежде чем каток поехал.


Я ушел из движения как раз примерно 10 лет назад, когда вся эта война стала утихать. В моем тогдашнем положении, особенно после истории в Химках, возможность продолжать какую-то непубличную активность исчезла совсем. Хватило ума не связываться с болотом российской публичной политики, я даже не хочу делить здесь политиков на системных и не системных, оппозиционных и провластных. Понял, что важнее какая-то социальная или культурная активность. Заниматься непосредственно правозащитой или благотворительностью – мне тоже не захотелось по многим причинам, играть на гитаре и читать рэп я не умею, и я выбрал карьеру в медиа. Уверен, это был неплохой выбор.


Вопрос о том, каким антифашизм может и должен быть сегодня, очень странный.

Мы ведь говорим о наборе ценностей, который каждый ещё и интерпретирует по-разному. Он был и есть у каждого свой. Пусть таким и остаётся. Очень плохо, когда кто-то пытается его каким-то образом приватизировать. Чтобы что? Объявить всех остальных фашистами?


Пусть опера из ФСБ или уголовного розыска борются с нацистами своими методами, анархисты – другими, а сталинисты – на свой манер.


Мой друг Антон Фатуллаев, освободившись из лагеря за драку с ультраправыми, уехал воевать за ЛДНР в батальон Александра Мозгового. Я его отговаривал, но не смог остановить и отдал свой бронежилет – мне хотелось как-то уменьшить риск его гибели в этой бойне. Его взяли раненым в плен и казнили, судя по свидетельствам сослуживцев, украинские правые. Знаю хороших парней из украинских антифашистов, которые пошли воевать на стороне своего государства. Мне не нравится ни выбор Антона, ни выбор этих парней, но пусть остаются антифашистами. Что им фашистами надо становиться, если они кому-то в чем-то не нравятся?

Рустам Юлбарисов, журналист


Я стал антифа в 16 лет. Это критический возраст, потому что происходит необратимый переход из одного состояния в другое – мальчик навсегда превращается в мужчину. Чтобы перейти в мир взрослых, ребенок должен почувствовать дыхание смерти на своем лице и осознать собственную конечность. Для этого человечество разработало обряды инициации. В некоторых культурах юноши подвергались жестоким испытаниям и насилию, иногда неофитам давали психоактивные вещества, а в нашей инициация осталась в двух маскулинных сообществах – в армии и тюрьме. Поэтому сейчас взрослые никогда не взрослеют до конца, а застревают между двумя мирами в качестве кидалтов.


Антифашизм с помощью насилия инициировал меня как субъекта и познакомил со смертью. Я жду встречу с ней, как и жду встречи с погибшими товарищами. 


28 июля 2010 года более 300 антифашистов напали на здание администрации подмосковных Химок в знак протеста против строительства автомобильной трассы через лес. Это был апофеоз антифа, результат радикализации и политического дрейфа влево. После Химок власти развернули репрессивную кампанию и разгромили движение руками оперов из Центра «Э». Многие попали в тюрьмы, многим пришлось залечь на дно или скрыться за границей. Отголоски борьбы государства с антифашистами слышны до сих пор, например, в деле «Сети». 

В начале нулевых были запрещены крупнейшие нацистские организации: НСО, ДПНИ, «Славянский союз», а их руководители отправлены за решетку.


Пик убийств, совершенных нацистами, пришелся на 2009 год – 548 случаев.


После 2014 года самые оголтелые боевики уехали на Украину, где присоединились к полку «Азов». Государство разыграло националистическую карту и выбросило ее на свалку истории, поэтому милитант-антифашизм себя изжил.


После гибели лидера нашего моба Вани Костолома я окончательно перешел в анархистское движение. 16 ноября 2009 года в подъезде жилого дома его застрелил бывший прапорщик ФСБ, боевик БОРН Алексей Коршунов. Мне стало страшно.


Я понял, что милитант-антифашизм зашел в тупик, так как невозможно обыграть нацистов в их же кошмарную игру и ответить убийством на убийство. 


Самый актуальный антифашизм, который сейчас есть, – это американский.


В первую очередь он направлен против системного расизма как неотъемлемой части государственной машины США и ее экономической системы, и уже во вторую очередь против самих расистов – ультраправых среди республиканцев, демократов и либертарианцев, экзальтированных сторонников уже бывшего президента США Дональда Трампа, членов многочисленных неофашистских организаций типа «Трехпроцентников», минитменов, «ополченцев», Boogaloo bois, Proud Boys


Опыт западных товарищей и последняя акция в Химках четко говорит нам о том, что фашизм существует только в тесной связке с капиталистическим государством. Нет смысла бороться отдельно с фашистами, нужно проследить и выявить причину их возникновения. 

Фото – Antifa Fm, Настя Кельт, 

поделиться

КОММЕНТировать

ТЕГИ ПОСТА

похожие посты

последние посты