Плотская новелла. 15 дней в психбольнице

Рейтинг 3.89 (9 Голоса)

Внутри роз – колючая проволока. Гонзо-статья журналистки и исследовательницы Риты Бондарь о пятнадцати днях, проведенных в психиатрической больнице. Что происходит с людьми внутри репрессивного аппарата российской психиатрии? «Грязная телесность», погружение в ежедневную десубъективацию пациентов и острые наблюдения о надзоре и наказании.


Подальше от глаз людских


Огни скорой тухнут у входа в приемное отделение психиатрической больницы имени Скворцова-Степанова. Необъятная территория больницы, огороженная по периметру бетонными двухметровыми блоками, выброшенная на самую окраину брезгливым ботинком градостроителей, мрачно мигает фонарями.


Фонари понатыканы у прогулочных дорожек, скверов, памятников, до нелепого роскошно высаженных клумб. Они стоят стройным рядом около беседок, в которых никто никогда не сидит. Охраняют лавочки, к которым прикасаются пару раз в сутки уставшие задницы медицинских работников.


Все здесь говорит, даже кричит: «Посмотрите, как благополучно устроена территория нашей больницы! Работники ЖКХ трудятся день и ночь, чтоб ни один слизень не испортил гладкости газона, ни одна муха не села на нежную медуницу, и чтобы вы, дорогие пациенты, могли наблюдать за достижениями российского ландшафтного дизайна из окон ваших отделений».


Разумеется, для порядка и предотвращения чрезвычайных ситуаций окна ваши будут заделаны решеткой, а выходить из отделения вы будете только в сопровождении одного-двух медработников и только в случае плановой надобности.


Наивный взор мог бы окинуть всю эту красоту и подумать, что сделано это для пациентов, ведь поправлять психическое здоровье ежедневными прогулками – так же полезно, как есть суп ложкой. Однако, это не так.


В осеннее время гулять пациенты не ходят вовсе – замерзнут. Зимой гулять тоже нельзя – пациенты могут замерзнуть, поскользнуться, упасть и сломать ногу. В весеннее время пациенты снова могут простыть, подхватить грипп, ревматизм, ковид, воспаление легких, менингит, и, наконец, геморрой от слишком долгого сидения на парковых лавочках.


Хотя, стоп! Парковые лавочки для пациентов вообще не предназначены. Для них предназначены загоны из высокой железной сетки, вроде тех, по которым в зоопарках России прогуливаются верблюды или страусы.


Внутри загона для порядка понатыканы скамейки, ЖЭК-арт в виде белого лебедя из покрышки камаза, несколько тропинок, ведущих в никуда. Гораздо более скромные клумбы торчат тут и там для успокоения глаза.


Загоны эти используются пару месяцев летом, когда, кроме укусов комаров и возможности подхватить солнечный удар, телам пациентов ничто не угрожает.


Мы будем часто говорить «тело», потому что эта статья – о человеческой плоти, закрытой и укутанной заботливыми руками государственного бюджетного учреждения.

Приемка


Ночь скрыла достижения искусства работников ЖЭКа, и только мерцающие фонари освещают кое-где толстые шеи резиновых лебедей.


Стол, стул, с десяток санитаров снуют туда-сюда и лежат, развалившись, на креслах возле стола дежурного психиатра.


Жирное, рыхлое рыло, больше похожее на физиономию бульдога, которого нерадивые хозяева слишком часто угощали куриными наггетсами, смотрит то на меня, то в какую-то толстую тетрадь на столе.


Начинается неприятный разговор о личном, который в хороших клиниках всегда происходит тет-а-тет, но не в этот раз.


Часто показываемые в голливудских фильмах кабинет в пастельных тонах, кушетка, ваза с цветами - все это противно русскому духу. Компания из болванистых мужиков-санитаров – естественная спутница консультации.


Сухо перечисляю симптомы. Бульдог-психиатр находит их забавными, и то и дело заливается хриплым смехом, который останавливает только сильная одышка. Вежливо спрашиваю о его здоровье.


– Да я, понимаешь, от коронавируса недавно чуть не подох. А ты вот и без коронавируса подохнуть хочешь, я смотрю. Руки режешь?

– Нет.

– А почему?


Наверное, более неуместный вопрос придумать было сложно, но мужика забавляла моя неловкость и бегающий от его самодовольного рыла к лицам санитаров и обратно взгляд. От ответа воздерживаюсь, и со скрипом, самодовольным шутовством и переминками консультация подходит к концу.


Какая-то женщина, видимо, тоже из санитаров, берет меня под руку, и мы растворяемся в темных дверях отделения.


Инъекция феназепама, скрипучая кровать на пружинистой сетке, сопение и заливистый храп пока не знакомых соседок по палате, и я проваливаюсь в тяжелый сон.

Надзорка


Надзорка – это виварий. Виварий, где под чутким наблюдением санитарок в пациентах расцветают цветы безумия, где крысы старческого слабоумия копошатся в воспаленных мозгах, а змеи шизофрении переплетаются в причудливые клубки и по очереди высовывают свои цветастые головы.


Место, где последствия экспериментов с подбором препаратов видны, как на ладони. Где люди моментально теряют свою субъектность.


Переступая порог больницы, можно забыть о том, что такое человеческое достоинство – здесь его попросту не существует. Не существует и любых базовых прав. Людей здесь также нет, если не брать в расчет медицинских работников. Тут существуют только тела, и об этих телах будет мой рассказ.


Сейчас эти тела крепко спят, накаченные высокими дозами аминазина, галоперидола, рисперидона, феназепама и многих других препаратов, способных свалить даже самых беспокойных и буйных. Завтра эти тела под звонкий крик пятидесятилетней санитарки начнут медленно сползать со своих коек, перебирая тощими, толстыми, покрытыми узорами варикоза, волосатыми ногами.       

Пиздомоешная


Ноги бывают разные. В психиатрических больницах я никогда не видела конвенционально красивых ног, стройных, модельных тел. Но и за пределами психиатрических клиник я никогда не встречала такого разнообразия тел во всех их складочках, узорах варикоза, непонятно откуда взявшихся горбинок, впадин, свисающих животов при поразительной худобе, вторых и третьих животов, жирных, отвисших лобков с какой-то детской волосистостью, будто половые органы в старости лысеют так же, как затылки и лбы. Возможно, это потому, что нигде и никогда я не видела такого количества обнаженных тел.


Эти обнаженные тела, прикрытые нелепыми цветастыми ночнушками, тут и там обозначены числом «10» – номером отделения. Это число написано маркером по нескольку раз на постельном белье, носках, ночнушках, халатах, уличной одежде. Этим числом обозначены все, кто тут находится.


Человек со всеми его человеческими и нечеловеческими качествами сжимается, превращаясь в простое тело и простое число на этом теле. Так было пятьдесят лет назад, так будет и через пятьдесят лет.


Вереница голых тел стоит стройным рядом в очереди «на подмывание». Горячей воды в свободном доступе нет, и только тогда, когда санитарка откроет заветную дверцу с биде и раковинами, откуда течет настоящая горячая вода, тела могут чистить зубы и мыться.


Рыхлая Галина бодро снимает свои трусы-паруса, обнажая округлую и мягкую, как у младенца, задницу, кажется, совсем не подходящую к ее телосложению. Своим весом она практически закрывает биде, берет мочалку и начинает тереть промежность. Она не трогает свою промежность руками – так, будто это что-то либо святое, не терпящее прикосновения грешных рук, либо настолько нечистое, грешное, что трогать это нужно обязательно каким-то предметом, но не рукой.


Мыться у нее получается плохо – пена с водой стекает по ее рыхлым, волнистым ногам на пол, как горный ручей, и вот вокруг нее уже собралась большая лужа.


– Галина, ну что ты вот это! Посмотри на пол! Что ты устроила?


Галина виновато обтирается, натягивает обратно свои паруса и уходит.


«Следующая!» – кричит санитарка. И вот, новая женщина, трясущаяся худощавая старуха, раздевается при всех.


Ей не разрешается мыться самостоятельно. Санитарки усаживают ее тонкое тельце в ванну и моют сами. Обычно они делегируют такую работу восемнадцатилетней Имане, молодой бурятке с шизофренией, возникшей еще в детстве. Но сейчас Имана на процедурах, и приходится работать самим.


За помывку пациентов пациентам полагается вознаграждение: лишняя сигарета или чашка чая больше по размеру, чем у остальных. Впрочем, Имана рада работать и за просто так – она находится здесь уже два года, ее день сурка затянулся, и она пытается занять себя хоть чем-то в пространстве, где не надо делать ничего.


Иногда Имана бросается на кровать и начинает рыдать – она хочет выписки, но у нее одна дорога, прочерченная еще в детстве – психоневрологический интернат. О том, что такое психоневрологический интернат, вы можете почитать в материале Елены Костюченко и Юрия Козырева в «Новой Газете». Если кратко – ничего, совершенно ничего хорошего ее там не ждет. Ну, а пока она здесь, и пробудет здесь еще долго.


Подмывания закончились, и у туалета уже выстроилась очередь из курильщиц. Одна из санитарок достает коробку с сигаретами, где каждая подписана фамилией пациентки, и в порядке очереди начинает раздавать курево. Четыре раза в день, когда происходит раздача сигарет, санитарка напоминает суровым голосом, что курение для пациентов – это поблажка, милость, которая в любой момент может быть отобрана. Никто не знает, зачем она это делает – наверное, для поддержания порядка в очереди.


То, что тебе принадлежит – тебе не принадлежит. Твои сигареты хранят у себя другие люди и выдают строго по расписанию, а за провинности могут не давать вообще. Твоя еда лежит в шкафу под замком, который открывается дважды в сутки, и тогда надо успеть выхватить свой пакет, достать из него то, что будешь есть, и вернуть пакет обратно. Если не сделать это достаточно оперативно – санитарка будет кричать, что ты задерживаешь выдачу еды.


Твое собственное тело моется чужими руками, осматривается на предмет порезов и ссадин, не имеет права свободно перемещаться даже в пределах отделения. Оно должно спать или есть, когда ему приказывают. Твое тело ходит на процедуры, где из него достают кровь, мочу, кал, и снова – кровь, мочу, кал.


Твое тело не может справить нужду в одиночестве – на тебя всегда будут смотреть десятки глаз. Не может помыться, когда ему нужно, когда волосы на голове превращаются в промасленные веревки. Для мытья тел и голов существует расписание.


Твое тело не может самостоятельно покинуть больницу в момент выписки – его должны забрать родители, как после смены в детском садике.


Для всего, что касается твоего тела, существует расписание. Того, что не касается твоего тела, не существует.

Трапезная


Девять утра, все тела уже давно почистили зубы и вымыли промежности, и теперь готовы принимать пищу. Тела рассаживаются за столы в строгом порядке. Сесть куда захочешь – нельзя, санитарка прогонит.


Расселись. Начинается вынос завтрака. Анекдотический компот из сухофруктов, два кусочка батона, на одном из которых – масло, пшенная каша. Алюминиевые миски, кружки и ложки гремят тут и там. Алюминиевые – это чтобы не разбили. Тела ведь бестолковые очень – то то попортят, то это.


За столом обсуждают, что Людка опять в надзорной палате ночью обоссалась, и так воняло до утра.


Людка – это тело-предмет. Людку перемещают, усаживают, моют, кладут на постель, раздевают, одевают. Потом Людка сломает ногу, ее взвалят на носилки и головой вперед (иначе – дурная примета) вынесут из отделения черт знает куда, то ли в хирургию, то ли в другое отделение.


До того момента Людка будет каждую ночь обоссывать простыни в надзорной палате, не говоря при этом ни слова. Людка вообще не разговаривает. Никогда.


Потом обсуждают, что будет на ужин. На ужин будут макароны, причем макароны эти разварены до такого состояния, что их вполне можно перемешать в кашу, превратить обратно в тесто или в клейстер. Клей из них может получиться отменный, рассуждает одна из пациенток. С ней сложно не согласиться.

Господи, помилуй!


В столовой есть умывальник с зеркальцем, и над этим умывальником висит икона Богоматери. Внезапно для меня после завтрака несколько тел подходят к этой иконе, что-то бормочут под нос, начинают неистово кланяться и креститься.


Что в их молитвах – благодарность за завтрак или просьба о скорейшей выписке –одному Богу известно. Откланявшись и перекрестившись, тела расходятся по палатам.

Света, сволота, ты опять обосралась!


Света – приземистое тело с сильным ожирением из-за диабета и умственной отсталостью в придачу. Глядя на коротко стриженную Свету, сложно сказать, сколько этому телу лет. Может тридцать пять, а может, и все пятьдесят. В придачу к диабету и умственной отсталости, у Светы то ли недержание мочи и кала, то ли она просто не понимает, что ходить в туалет надо в туалет.


Очередь на раздачу сигарет. Света непринужденно сидит на лавке и ждет своей очереди. Также непринужденно по ее ногам начинают течь струи дерьма и мочи, но она, кажется, не обращает на это внимания. Запах разносится по всему отделению.


– Света, сволота, ты опять обосралась!


Санитарки окружают Свету, орут на нее, загоняют в пиздомоешную, параллельно вытирая со скамейки и пола остатки светиных испражнений.


Свете выдают чистые безразмерные трусы, и, хоть и грозятся не пустить курить в этот раз, все же пускают. Ведь они добрые.

Кода


Так пройдут еще пятнадцать дней. Света будет ссать на скамейки, Людка – ссать на кровать, санитарки – обзывать пациентов, в пиздомоешной будут мыть пёзды, в трапезной – есть макароны-клейстер и пить компот из сухофруктов. По вечерам тела будут собираться у телевизора и смотреть Первый канал.


Врач-психиатр в ангельско-белом халате, единственное вежливое существо из реального мира, будет появляться каждый день на обходе и справляться о моем самочувствии.


Каждый день я буду врать, что мне лучше, чтобы в один прекрасный день врач-ангел решила, что мне пора. Во время выписки я мягко спрошу ее, как, по ее мнению, в таких условиях реально лечить депрессию, да и вообще что бы то ни было?


Врач-ангел посмотрит на меня своими мягкими глазами, слегка поднимет брови и тихо спросит: «А что, тут что-то не так?»



Фото – Matthias Lueger, CC BY-NC-ND 2.0 

поделиться

КОММЕНТировать

ТЕГИ ПОСТА

похожие посты

последние посты