«Стрельцов»: привилегии гения и культура изнасилования

Рейтинг 3.34 (26 Голоса)

Байопик знаменитого советского футболиста, продолжающий дело «Легенды №17» и «Движения вверх» по зарабатыванию денег на спортивной ностальгии, почти ничего не говорит о настоящем Эдуарде Стрельцове, зато довольно многое – о главных столпах превалирующей в России идеологии.


Главное, что надо знать перед просмотром «Стрельцова», скажут вам в каждой первой рецензии,  этот фильм не имеет примерно никакого отношения к реальной, сложной и довольно трагичной биографии известного советского футболиста. Совпадают лишь некоторые имена и самые-самые общие очертания: победа на Олимпийских играх, большие надежды, тюрьма и сравнительно успешное возвращение в большой футбол. Всё остальное – чистый вымысел сценаристов. Настолько откровенный и масштабный, что любые обвинения в неисторичности теряют всякий смысл:


перед нами параллельная советская вселенная и параллельный Стрельцов, которого тут могли бы звать хоть Белов, хоть Харламов, и никого бы это не смутило.


Странно придираться, скажем, к тому, что Болгарию на Олимпиаде советская команда обыграла в полуфинале, а не в финале, как в фильме, а против Бразилии Эдуард вообще никогда не выходил. Если Тиму Бёртону можно организовать вымышленную встречу Эда Вуда с Орсоном Уэллсом, почему Илье Учителю нельзя организовать встречу Стрельцова с Пеле?


Правда, перед финальными титрами создатели зачем-то пускают видеоряд с архивными фото настоящего футболиста, но человека за ними уже не увидеть – в памяти остаётся только глянцевый и плакатный образ Александра Петрова.

Однако тот факт, что кино почти не затрагивает реальные события, не значит, что создателям совсем нечего сказать о нашем прошлом и настоящем. Их идеи, конечно, могут показаться сумбурными, одновременно просоветскими и антисоветскими, но если присмотреться, можно понять, что авторы проводят линию водораздела по отношению совсем не к советской системе, а к куда более обширному и значимому явлению – к привилегиям.


Да, «Стрельцов» – фильм прежде всего о привилегиях. Точнее, об одной из самых больших привилегий – привилегии популярного и талантливого человека.


Пьянки в дорогих ресторанах, поездки по ночной Москве на собственном автомобиле, возможность «арендовать» поле стадиона, чтобы сделать предложение девушке, и прочие недоступные большинству советских людей прелести жизни – для известного футболиста безусловное и естественное право. За талант ему прощают и нарушение режима, и самовольные отлучения с базы, и опоздание на поезд перед важным матчем. Узнаваемость помогает исправлять любые проблемы: закрытые двери ЗАГСа открываются, а продавец капусты, пусть неохотно, но подвозит в нужное место ценой большей части своего товара. Всё это фильм показывает не просто как неприятное, хотя и объективно существующее в нашем мире явление, а как единственно правильный ход вещей: гений, прямо по Пушкину, может быть мал и мерзок, но совсем не как вы – иначе. И это делает его неподсудным для, так сказать, не-гениев.

Любые же попытки отнять эти привилегии у гения или призвать его к ответу за проступки в «Стрельцове» предпринимают только самые отвратительные персонажи и только с самыми корыстными интересами: ревнующий партийный чиновник, ревнующий партнёр по команде и ревнующая бывшая девушка.


В реальном мире эта логика применяется чаще, чем хотелось бы. Великий режиссёр (к слову, имеющий прямое отношение к созданию «Стрельцова») настаивает на своём неотъемлемом праве ездить с мигалкой и избивать беззащитных людей. Великая (ну, допустим) певица и вовсе не видит ничего зазорного в том, чтобы нарушать ПДД по острой необходимости, учитывая, что у неё есть разрешение от начальника автоинспекции. Для великого (хм, оставим для красоты) актёра у прочих деятелей культуры находится гораздо больше слов сочувствия и поддержки, чем для жертвы устроенной им аварии со смертельным исходом. Ещё одному великому режиссёру и ещё одному великому актёру продолжают вручать престижные премии, хотя первого признали виновным в изнасиловании несовершеннолетней, и он по-прежнему не понёс наказания, а второй многократно избивал жену на глазах у сына, сломав ей восемь рёбер и нос, – тоже без каких-либо последствий для себя. Награждение обоих, разумеется, поддерживает почти вся культурная общественность, как во Франции, так и в России.


Причём аргумент у общественности ровно тот же, что и у авторов «Стрельцова»: ведь он хороший футболист (актёр, певец, нужное подчеркнуть). В спорте с его голами, очками и секундами этот аргумент звучит, конечно, несколько солиднее, чем в субъективном искусстве, тем более когда речь идёт о сравнительно мелких проступках (не беспокойтесь, до истории с изнасилованием мы ещё доберёмся). Но и здесь, будь у создателей задача действительно исследовать вопрос, а не поддерживать идею необходимости «привилегий гения» любыми средствами, легко нашлись бы контраргументы. Даже если отбросить чисто спортивные размышления о том, что много пьющий, не выполняющий тренерских установок и просыпающий поезда человек, будь он хоть главной звездой всех времён и народов, может быть не слишком надёжен в настолько командной игре, как футбол, надо помнить, что и репутация в спорте – совсем не последнее дело. Не только в социалистическом, но и в капиталистическом.

Скажем, случай двукратного обладателя Кубка Стэнли Вячеслава Войнова, которого за избиение жены выгнали совсем не из советского клуба, а напротив, из главной североамериканской хоккейной лиги, говорит, что вопрос репутации может оказаться важнее игровых качеств спортсмена, если в обществе к преступлениям относятся хоть сколько-нибудь серьёзно. Символично, что в России Войнова приняли с распростёртыми объятьями как жертву политкорректного произвола.

Разумеется, в фэнтезийном мире «Стрельцова» главный герой никаких преступлений не совершал, а претензии его врагов показаны как проявление личных обид. Но это говорит лишь о том, что авторы, выступающие с посылом «лучшего футболиста не выпустить нельзя, что бы он ни сделал», попытались по максимуму облегчить себе задачу, сделав своего идеологического оппонента (в исполнении Александра Яценко) даже не соломенным чучелом, а просто мешком соломы.


Но даже против этого мешка позиция авторов не продержалась бы и раунда, если бы они не изменили ключевое событие истории, разделившее жизнь как реального Стрельцова, так и его кинематографического двойника на «до» и «после». Да, речь об изнасиловании Марины Лебедевой, за которое футболист отсидел пять лет. Эта история по-прежнему вызывает споры, и точных обстоятельств той ночи не знает никто, однако многие факты свидетельствуют против Стрельцова: факт полового контакта никто не отрицал, сам Эдуард на очной ставке подтвердил, что Марина «сопротивлялась», одна из двух других девушек, находившихся на даче, слышала крики, а после на тренировку футболист приехал с расцарапанным лицом и откушенным ногтем. Несмотря на то, что потерпевшая впоследствии забрала заявление, простив игрока, от своих слов об изнасиловании она так и не отказалась.


Все альтернативные версии на этом фоне выглядят по большей части никак не подтверждённой конспирологией, хотя ничто не мешает предполагать, что кто-то из советского руководства мог использовать реальное преступление Стрельцова, чтобы провести показательную порку.


Не могу не признать, что тема – чрезвычайно сложная для воодушевляющего полукомедийного байопика, которым пытается казаться «Стрельцов». Однако в этом фэнтезийном пространстве, с прыжками на поезд из грузовика и прицельными ударами капустой по флюгеру (не спрашивайте), было множество способов её обойти. Местный доппельгангер Стрельцова мог сесть за драку, контрабанду, вообще за любое преступление, реальное или сфабрикованное.


Но для фильма о неотъемлемости и справедливости привилегий, особенно если его выпускают в России в 2020-м, обвинения в изнасиловании – идеальный объект для атаки.


Фильм не просто не обходит тему стороной, он делает её важнейшей сюжетной линией, готовя почву для эффектного панчлайна буквально с первых минут: Марина оказывается давней девушкой Стрельцова из его родного города, которая по каким-то причинам тоже переезжает в Москву и ревнует футболиста к его новой жене. В реальной жизни Лебедева и Стрельцов до той злополучной вечеринки даже не были знакомы.


Авторы подчёркивают, что в их версии событий не было не только изнасилования, но и вообще какого-либо полового контакта. Мало того, Марина буквально навязывает себя Эдуарду («Если что-то в семейной жизни у тебя будет не складываться, девочки, я первая в очередь»), но тот прямо по законам советских фильмов о верных мужьях-комсомольцах (что иронично, учитывая общий антисоветизм картины) требует не приставать к нему и даже просит прощения за то, что полюбил другую. Само обвинение оказывается полностью сфабрикованным, а ситуация – подстроенной: пока Стрельцов спит мирным сном, прямо под окнами условного сигнала от Лебедевой уже ждёт милиция.

Как бы кто ни относился к Тарантино, всё-таки он использовал альтернативную историю, чтобы убить Гитлера и спасти Шерон Тейт. Илья Учитель использует альтернативную историю, чтобы оправдать почти однозначного насильника, причём по всем пунктам, включая такой относительно некриминальный, как супружеская измена. Интересный выбор.


Опять же, в хоть сколько-нибудь гуманистическом кино история Стрельцова могла бы стать поводом поговорить о культуре изнасилования, процветающей и в современном мире и в России в частности. Отсутствие активного согласия и даже прямое «нет» по-прежнему редко кого-либо останавливает, недостаточно агрессивное сопротивление или бессознательное состояние жертвы легко приравниваются к согласию, а при обсуждении конкретных случаев общество зачастую акцентирует внимание на поведении и одежде жертвы, а не действиях преступника. Сколько таких же молодых и глупых ребят, как Стрельцов, совершали изнасилования не потому, что они прирождённые насильники и чудовища, а потому что их окружение своим поведением много лет внушало им, что это нормально, что у них есть эта (почти исключительно мужская) привилегия, что женщины виноваты в происходящем?

Но в «Стрельцове» не просто с отвращением отбрасывают любые намёки на осуждение rape culture, напротив, тут продвигается один из главных столпов этой культуры – тезис о якобы чрезвычайной распространённости несправедливых женских обвинений, ломающих жизнь мужчинам. «Может, она заявление написала из ревности, – говорит здесь прямым текстом не кто-нибудь, а сам Хрущёв, попадая прямо в яблочко. – Мстит, что женился на другой. Известное дело».


И такое обобщение уже сложно принять за случайность или неловкую попытку выгораживания конкретного игрока в конкретной ситуации. Это политическое, чуть ли не программное заявление.


Сам тезис о распространенности несправедливых женских обвинений, разумеется, совершенно не подтверждается статистикой, и в реальности мужчин даже чаще насилуют, чем ложно обвиняют в изнасиловании (то есть, rape culture бьёт в том числе и по мужчинам).


А в случае Стрельцова, которого, по слухам, лишь привилегия известности спасла от насилия в тюрьме, это стоило бы подчеркнуть особо. Но картина Учителя-младшего настаивает на своём тезисе, выдумывая совершенно карикатурную историю, только чтобы его подтвердить.


Разумеется, фильм, активно защищающий привилегии и rape culture, не мог обойтись и без мизогинии в более широком контексте. Значимых женских персонажей здесь ровно три, и все они – давно полюбившиеся российскому кинематографу бездушные архетипы (хотя замечательная Надежда Маркина пытается дать своей героине личность вопреки сценарию и режиссуре): Мать, Святой идеал (она же Будущая мать) и Предательница. Причём даже в фильме-панегирике главный герой относится ко всем трём довольно-таки по-свински: практически не обращает внимания на мать, которой отведена привычная в нашем обществе обслуживающая роль, мимоходом, без разговоров, бросает бывшую девушку, увлёкшись новой, и умудряется даже не объясниться с женой после приговора, хотя такая возможность есть (вместо этого он спустя много лет отправляет к жене свою обвинительницу – видимо, потому что настоящий мужчина ничего и никогда не говорит словами).

И всё же ключевая сцена фильма, к слову, почти не замеченная критикой, не связана ни с женщинами, ни с изнасилованием, ни даже непосредственно с футболом. Британский журналист, ставший невольным (хотя таким ли невольным?) пособником злодеев в деле против Стрельцова, приходит к нему в раздевалку и спрашивает, почему того не выпускают на поле в матче сборной с бразильцами.


«Политика», – отвечает Стрельцов, напоминая знающим людям о чрезвычайно популярном и популистском аргументе «спорт вне политики», который российские чиновники, спортсмены и болельщики используют каждый раз, когда наш спорт попадается на какой-нибудь очередной дикости и подвергается санкциям.


На самом деле даже само понятие «спорта без политики» абсурдно, учитывая, что спортсменов почти везде обеспечивают за счёт налогоплательщиков, им вручают государственные награды, устраивают встречи с президентами, а на крупных турнирах они буквально «защищают честь своих стран». И уж кто-то, а организации, финансировавшие «Стрельцова» (студия «ТриТэ» Никиты Михалкова, Фонд кино и Российский футбольный союз), разумеется, совсем не против политики в спорте (а также культуре и где-либо ещё). Создай Александр Овечкин не Putin Team, а «Команду Навального», думаю, они всеми руками поддержали бы его исключение из сборной по политическим причинам.


Скорее авторы фильма не приемлют только определённый тип политики. Политику, атакующую их собственные привилегии.

поделиться

КОММЕНТировать

ТЕГИ ПОСТА

похожие посты

последние посты